Трест — понятие и особенности

Три или четыре года назад, когда я ехал из Москвы в Европу на русском поезде-экспрессе, в роскошном международном спальном вагоне, построенном для царских железных дорог до революции, мне случилось услышать беседу полных, хорошо одетых американских туристок. Одна из них, не иначе как председательница передового женского клуба в родном городе, говорила другой: «В наше время никак не следует доверять всему, что печатают. Я читала не раз, будто путешествовать в России тяжело, но когда мы приехали посмотреть своими глазами, то поняли, что нас обманывают, а русские поезда такие же комфортабельные, как наши собственные, в Америке».

Я никогда не вмешиваюсь в чужие разговоры, но в тот раз испытал сильное искушение. Стоило бы мне начать лекцию для милых самоуверенных дам, на предмет передвижения по России, я, наверное, не закончил бы до самой границы, потому что путешествия в России — такой предмет, который задевает мои самые глубокие чувства. Они вызвали у меня больше досады, чем все прочие злоключения в России, вместе взятые.

За пять последних лет в России я проехал более двухсот тысяч миль по золотоносным районам, где условия все еще примитивные. После 1932 года мне по работе было необходимо все время ездить, и в районах, где не было таких поездов, как для американских туристок, я путешествовал при помощи железных дорог, лодок, автомобилей и грузовиков, барж, пароходов, оленей, волов, лошадей, ишаков, верблюдов, саней и аэропланов практически любых вообразимых моделей и размеров. Я пересаживался из нарядного спального вагона трансконтинентального экспресса в товарный вагон, наскоро переделанный для перевозки пассажиров, или в грузовик, настолько набитый людьми, что все едва могли поместиться стоя.

Я не принимал близко к сердцу примитивные условия, ведь чего другого можно ожидать в районах, которые только осваивают. Но я был против отсутствия организации; именно потому, главным образом, и неприятно путешествовать в стороне от туристских путей. С 1928 года, с того дня как, приехав в Москву, я не мог найти такси, и до отъезда из России летом 1937 года, меня поглощала непрерывная борьба, чтобы добиться транспорта от русских, которые мало что делали для обеспечения удобства поездок даже для своих высокопоставленных, что уж говорить об обычных, гражданах. Я никогда не мог понять, в чем смысл: привезти иностранного инженера в Россию, платить ему большое жалованье в иностранной валюте, а затем заставлять его тратить целые дни и недели, потому что он не может достать билетов на поезд.

У нас с женой были почти невероятные злоключения. Однажды мы пять дней ждали в Свердловске, пытаясь купить билет на поезд до Москвы. Каждый день приходилось появляться на железнодорожном вокзале около четырех утра, незадолго до прибытия экспресса, нагрузив багажом русскую одноконную коляску и бредя по снегу около четырех миль до вокзала.

Железнодорожные служащие наотрез отказывались сказать нам или кому-нибудь другому, будут ли билеты, раньше, чем за десять минут до прихода поезда, точно так же у них не было информации, придет поезд вовремя или опоздает, пока он не появлялся на ближайшем разъезде. Опаздывали они почти всегда, так что нередко приходилось ждать и по десять часов на вокзале, только для того, чтобы узнать, есть ли возможность купить билеты.

В данном случае нам отказывали в билетах четыре дня подряд, после того, как мы несколько часов ждали на вокзале. Тогда мы грузили багаж в коляску и брели обратно в гостиницу, которая, как обычно, была переполнена, и не могла предоставить нам комнату, и ждать еще двадцать четыре часа, чтобы совершить еще одну бесплодную поездку на вокзал. За эти пять дней нам так и не повезло с комнатой; мы спали сидя на стульях в холле.

Другой раз мы с женой прибыли на очень маленькую железнодорожную станцию на Дальнем Востоке, в холодную погоду, зная, что в этом месте нет гостиниц или других помещений, где можно провести ночь. Начальник станции клялся, что билетов совершенно нет. Поезд пришел, я поднялся и узнал у проводников, что свободных мест более чем достаточно; но проводники мне сказали, что надо вернуться в кассу и купить билеты.

Я поспешил в кассу и некоторое время спорил с начальником станции, прежде чем заставил его продать билеты. Вернувшись на платформу, я к своей досаде обнаружил, что поезд тем временем ушел, и мы с женой вынуждены были провести тридцать часов на этом полустанке, а спали, как могли, на полу.

Наши поездки теперь, когда можно вспоминать о них беспристрастно, больше всего походят на эпический фильм ужасов. Думаю, пальму первенства следует присудить путешествию, которое мы предприняли вместе в 1935 году. Жена сопровождала меня в инспекционной поездке по золотым рудникам восточной Сибири, и мы проехали около ста миль от рудников в открытом грузовике по ухабистой дороге под ледяным дождем, и прибыли вечером на маленький полустанок, промокшие до нитки. Нам пришлось сидеть всю ночь в холле полицейского участка, не имея возможности сменить одежду. На следующее утро, когда поезд подошел, опять случилась та же история: совершенно никаких билетов, но в конце концов мы просочились в вагон «Максим Горький», товарный вагон, используемый для перевозки людей как груза, прицепленный к совмещенному пассажирско-товарному поезду. Мы ехали в этом вагоне, набитом битком, все еще в мокрой одежде, с восьми утра до десяти вечера.

Когда мы добрались до пересадочной станции транссибирской магистрали, нам сказали, что поезд на Новосибирск придется ждать до десяти утра. Единственное место, где мы, все так же в мокрой одежде, смогли пристроиться на ночь, была скамейка на платформе железнодорожной станции, открытая всем ветрам. Помимо прочих неудобств, ночью сильно похолодало.

На платформе толпились мужчины, женщины и дети, включая немалое количество весьма оборванных сосланных кулаков, которых перевозили из одного места в другое. Внезапно все заволновались; мы поднялись и увидели, что полиция старательно освобождает платформу, отгоняя людей от железнодорожного полотна на пустырь за станцией.

По графику, должен был проехать на восток экспресс с туристами, и людей решили убрать за пределы видимости. Мы с женой к тому времени были настолько утомлены и помяты, что полиция пыталась прихватить и нас, не подозревая, что мы иностранцы. Но я вспылил, и они сразу поняли, что мы не русские, и оставили нас на скамейке.

С помощью полиции мы добились места в поезде, идущем в Новосибирск, и прибыли туда в десять вечера. Мы наняли коляску, доехали с багажом до главной гостиницы в городе, и можно себе представить, какими усталыми. Портье принял нас холодно и сообщил, что не может предоставить нам комнату, пока не сходим в баню и не получим справку, таковы правила, поскольку в области эпидемия тифа. Мы спросили, где расположена баня, и узнали, что она откроется только на следующее утро, в восемь часов. Я вышел из себя.

— Если мы не можем попасть в баню сегодня, и комнату получить не можем, пока не сходим в баню, что же мы, по-вашему, тем временем должны делать? — спросил я портье.

Тот пожал плечами.

— Такое постановление, гражданин, — ответил он.

Оставив измученную жену сидеть в холле отеля, я отправился искать полицейский участок, там объяснил, кто я и в чем затруднение. Они позвонили в гостиницу и уверили меня, что получу комнату сразу.

Я вернулся повеселевшим, зарегистрировался, добавив, что сейчас подойдет зарегистрироваться моя жена. Портье запротестовал:

— Ваша жена не может получить комнату; место на одного. Здесь нет специальных номеров для женщин.

Я чувствовал такую усталость и отвращение, что не стал возвращаться к дружелюбному полицейскому за помощью, и, наконец, нам дали сидеть в холле в мокрой одежде, уже третью ночь подряд.

В восемь утра, урвав несколько часов сна, несмотря на неудобство, мы сдали багаж в камеру хранения и отправились в баню, выполнять постановление. Мы были приятно удивлены: баня была чистая, содержалась в порядке, нам подготовили ванны и продезинфицировали нашу одежду в паровой комнате. Затем мы вернулись в гостиницу, торжествующе предъявили справки, и зарегистрировались. Портье выбрал ключ и проводил нас в комнату. Открыв дверь и сделав шаг вперед, мы оба сразу выскочили в коридор. То была самая грязная комната, что я видел за десять лет в России. Мы стояли, чистые, дезинфицированные, просидевшие три ночи подряд, и никто не позаботился вымыть и продезинфицировать гостиничный номер, ради которого постояльцы должны предъявлять справки о чистоте.

С 1935 года русские железные дороги хорошо разрекламированы за границей, благодаря улучшениям, которые произвел Лев Каганович, бывший народным комиссаром путей сообщения в течение двух лет. Улучшения в отправке грузов действительно произошли; объем перевозок вырос. Экспрессы на основных железнодорожных линиях, кажется, ездят несколько точнее по расписанию.

Но с сожалением должен отметить, что не встречал особого улучшения в регионах, где я в основном путешествовал. Железные дороги и пароходные линии так и не организовали движение с учетом удобства для пассажиров. Следует иметь в виду, что мне, как иностранцу, полиция и железнодорожные служащие охотнее оказывали помощь, чем русскому в том же положении.

И я всегда ездил по делам, которые правительство считало важными. Если у меня были трудности, можно представить, с чем приходилось мириться простому русскому путешественнику. Мне рассказывали случаи, когда довольно значительные люди вынуждены были ждать на какой-то железнодорожной станции двадцать один день, не меньше, чтобы получить билеты для поездки в командировку. Совершенно очевидно, как такие условия влияли на дела в государстве (а других дел, кроме государственных, в Советской России нет).

Я надеялся на улучшения, отправляясь несколько раз в дальние поездки в 1937 году, но напрасно. Билеты всегда были распроданы, как и раньше, и по-прежнему нельзя было заранее узнать, будут ли билеты; так что занятым людям приходилось иногда ждать весь день на вокзале, только чтобы узнать, смогут ли они отправиться в срочную командировку.

То же справедливо по отношению к плаванию по рекам, как Иртыш и Енисей, где находится большой флот довольно комфортабельных пароходов. Здесь также служащие никогда не знают заранее, имеются ли на пароходе места, и прибудет ли он вовремя. Необходимо ждать целый день, чтобы выяснить, найдется свободное место или нет. Я считаю, этому нет оправдания; условия в России не настолько отличаются от условий в других местах. Очевидно, причина всего — исключительно плохая организация и равнодушие к пассажирам.

Слишком очевидно отношение «Глаза бы не смотрели на публику!» среди советских служащих, не только в транспортной системе, но и в магазинах, и в государственных учреждениях. У государства монополия на все необходимые услуги, и для служащих нет стимула стараться как-то облегчить жизнь широкой публике.

Советские власти всегда осуждали бюрократизм, но им еще не удалось воспитать чувство предупредительности в полчищах чиновников, управляющих системой, где государство владеет всем. Мы с женой наблюдали яркий пример бюрократического ума за работой, при инспекционной поездке по золотоносным участкам Якутии, большой арктической империи на советском северо-востоке, в 1936 году. Времени было мало, и мы ехали в автомобиле практически без отдыха. Трест «Главзолото» осваивал этот регион, один из главных золотоносных районов даже до революции, и теперь предполагал развивать его и дальше. Трест создал довольно сложную сеть опор в Якутии, подобно тому, как когда-то действовала «Компания Гудзонова залива» в Канаде.

Мы пришли в один из ресторанов треста, которые, как предполагается, открыты двадцать четыре часа в сутки, поздно ночью, и я заказал чай и легкой еды, попросив официантку поторопиться, поскольку нам надо было безотлагательно ехать снова. Та покачала головой.

— Сейчас вы не можете получить еду, и даже стакан чая, еще два часа, — сказала она. — По правилам положен перерыв на два часа для мытья полов, и как раз наступило время мыть полы.

По опыту я знаю, что в России бессмысленно спорить с мелкими сошками, особенно с женщинами, так что отыскал управляющего и объяснил, что нам надо поесть немедленно, два часа мы ждать не можем.

Тот отказался, ссылаясь на инструкции.

Я вытащил документы, где было написано, что я заместитель главного инженера по производству того же самого треста «Главзолото», который дает ему работу и владеет этим рестораном, да и почти всем остальным в этой части Якутии. Его не интересовала моя должность, он повторял, что инструкции есть инструкции.

Тогда я сорвался и заявил ему, что он и ему подобные — проклятие России, и мой гнев произвел впечатление, хотя здравый смысл — никакого. Он прервал мою горячую речь и предложил приготовить, что мы хотели. Но к тому времени у меня от злости пропал аппетит, и мы отправились в ночь голодные.

Набитые битком и плохо управляемые железные дороги, по моему горькому опыту, среди немногих мест в России, где до сих пор распространено мелкое жульничество. Обычно можно, заплатив хорошую большую взятку, получить места в экспрессе; не знаю, как носильщики и проводники умудряются сохранять билеты, когда на них такой спрос, да и контролеров множество, но могу свидетельствовать, что так оно и есть.

В 1936 году несколько предприимчивых начальников станций решили помочь занятым путешественникам, разрешив носильщикам покупать билеты за твердо установленную плату. Перед тем инструкция запрещала продавать билет кому-нибудь другому, кроме самого пассажира, за очень редкими исключениями. Теперь согласились, что некоторые носильщики могут принимать заказы на билеты, и получать плату в пять процентов от официальной цены.

Нововведение обещало быть полезным, но человеческая натура в России не лучше, чем в других странах, а иногда несколько хуже. В данном случае носильщики скоро сделали открытие, что могут получать больше фиксированной платы от пассажиров, которым срочно нужны билеты, и дошло до того, что имеющиеся билеты практически выставляли на аукцион. Пассажиры, которые не могли себе позволить платить комиссионные, обнаружили, что другим путем получить билеты просто невозможно, потому что носильщики и кассиры делили прибыль между собой, и в кассах не осталось билетов. Поступало так много жалоб от тех, кто не мог себе позволить давать взятки носильщикам, что эту практику быстро прикрыли, и сумасшедшая свалка за билеты возобновилась.

Путешествия по Сибири и советскому Дальнему Востоку, а также в областях вроде Якутии — особая проблема, из-за сильных морозов. Зимы долгие и суровые, термометр иногда падает до 60 градусов ниже нуля на целые недели, и даже месяцы. Но промышленность не может закрываться на зиму, какая бы ни стояла холодная погода, а инженерам и управляющим приходится ездить с места на места круглый год. Короткие зимние поездки не особенно трудны, потому что лошади, или верблюды, или олени могут везти сани по замерзшим дорогам куда скорее, чем колесные экипажи по густой грязи весной или летом. Но дальние перемещения зимой были бы по-настоящему серьезной проблемой, если бы не аэропланы. В такой обширной стране как Россия, где железные и автомобильные дороги отстали в развитии, аэроплан может приносить гораздо большую пользу, чем в любой другой промышленно развитой стране.

Русские, наверное, узнали за последние несколько лет все о том, как водить самолеты при минусовой температуре, лучше, чем любой другой народ. Этому обучились не только сотни пилотов, работающих в Арктике, но и тысячи на обычных гражданских линиях в русских восточных регионах, в течение долгих суровых зим. У них нет таких самолетов, как у нас, оснащенных всеми удобствами для пассажиров, но их новые большие заводы выпускают вполне пригодные самолеты тысячами. Русские авиационные заводы были среди первых, где ввели конвейерные линии поточной сборки. В Соединенных Штатах так не принято, потому что модели быстро устаревают, но русские не чувствуют необходимости придерживаться моды на своих гражданских авиалиниях. Их самолеты, слишком медленные и тяжелые, не могут составить конкуренцию американским. Но они лучше, чем верблюды или олени.

Русские, должно быть, прирожденные летчики. Иначе не было бы столько ветеранов, продолжающих работать после десятка зим постоянных полетов над Арктикой или на гражданских авиалиниях Сибири и Дальнего Востока. Потенциальная опасность оставлять эти линии действующими в течение самых холодных месяцев очень велика, хотя русские не требуют скорости и регулярности полетов в той же степени, как мы, американцы.

Изо всех нервотрепок, что мне пришлось пережить на любых видах транспорта в России, хуже всего был краткий перелет на шатком старом биплане открытого типа, который перевозил на Алтае почту. Немедленно требовалось мое присутствие на пострадавшем руднике, а дороги занесло пургой. Было где-то 45 градусов ниже нуля, и единственный шанс добраться туда в обозримом будущем — на почтовом самолете.

Я поговорил с пилотом, и тот сказал, что у меня шансов нет. В кабине самолета помещался только он, и сзади оставалось незащищенное место для мешков с почтой. Я спросил: «А я не могу лететь с почтой?» Он покачал головой и ответил: «Вы замерзнете насмерть. Там нечем защититься от холода». Я уточнил, сколько длится полет, он сказал, что сорок минут. Я решил: «За сорок минут насмерть не замерзают. Я заберусь за мешки с почтой, они меня и защитят».

Пилот продолжал колебаться, но в конце концов я его уговорил забрать меня с собой. Я привык к холоду; жил в суровом климате во многих частях света, и думал, что знаю, чего ожидать. Но когда тот самолет поднялся в воздух, я понял, что такого холода раньше не испытывал, и мне придется худо. Не думаю, что когда-нибудь был к смерти ближе, чем во время того краткого перелета. Ветер вонзался в меня, будто острый нож, и боль от него была почти невыносимой. Я думал, все уляжется через какое-то время, но становилось все хуже. Наконец, я решил, что больше не в силах это выносить, и попытался привлечь внимание пилота, крикнуть ему, попросить приземлиться где-нибудь — в тех краях это просто, земля зимой становится одним большим аэродромным полем.

Но пилот не мог меня слышать из-за ревущего ветра. Я страдал все больше, пока мне не стало казаться, что выпрыгнуть из самолета будет легче. То были самые длинные сорок минут в моей жизни. После этого я продолжал много летать, зимой и летом, но с тех пор следил за тем, чтобы не оказаться в открытом самолете, когда ртуть опускалась ниже нуля.

Весной 1934 года ныне покойный Серго Орджоникидзе, народный комиссар тяжелой промышленности, решил поощрить мою работу по приведению рудников в порядок, дав мне премию: автомобиль «форд» советского производства. Тогда в России это был невероятный подарок; куда более ценный, чем в любой другой стране. У русских было только двести тысяч легковых автомобилей в 1934 году, что соответствует одной машине на восемьсот жителей. Кроме того, почти все машины были собственностью государственных организаций, а не в личной собственности. Так что такая премия сразу привела меня в очень узкий привилегированный круг владельцев собственных автомобилей.

Я получил его, когда планировал длительную инспекционную поездку по отдаленным золотым рудникам Южного Урала, степных районов Казахстана и Алтайских гор на востоке Казахстана. Большинство рудников располагались далеко от железных дорог, и я предчувствовал, сколько времени и нервов придется потратить зря, пока преодолею весь маршрут. Теперь же я сказал себе: «Почему не поехать в автомобиле?»

Полагаю, некоторым идея покажется глупой. Я уже бывал в тех краях и знал, что мало какие дороги там можно назвать автомобильными шоссе, даже при богатом воображении. Также я знал, что станций обслуживания по пути не будет, и я вряд ли смогу рассчитывать на помощь, если машина сломается посредине путешествия.

И я вовсе не был уверен, что автомобиль советского производства выдержит такое суровое испытание. Моделью для него послужила первый фордовский открытый автомобиль «Модель А», и завод для их производства был построен в Нижнем Новгороде (впоследствии Горький) с разрешения Форда и с его помощью. Но сами русские не особенно доверяли своей продукции в то время, обычно не без причины.

Все же путешествовать по задворкам России — удовольствие очень маленькое, даже там, где есть железные дороги, и я решил: лучше воспользоваться случаем и отправиться на автомобиле. Поездка, однако, стала казаться по-настоящему рискованной, когда я обнаружил, что не могу достать никаких запасных частей, кроме единственной передней рессоры.

Русские шоферы были настроены пессимистично, узнав, как я собираюсь совершить путешествие; они всегда жаловались на качество автомобилей советского производства, и трудно отрицать, что ломались эти машины очень часто. Но я предположил, что, может быть, водители хуже машин, они пользовались печальной известностью как люди бесшабашные и редко выжидали, пока мотор приработается как следует. Мне и самому было любопытно, выдержит ли автомобиль советского производства.

Мы тщательно подготовились к путешествию. Я удостоверился, что первые тысячу миль машина ехала на малых скоростях, как сделал бы и в Соединенных Штатах, и добросовестно менял масло. Я решил проследить, чтобы у машины был справедливый шанс. Затем, когда автомобиль приработался, я отправил его в город Миасс, на юге Уральских гор, и поехал в Миасс поездом, сделать окончательные приготовления.

Жена сказала, что лучше будет рисковать со мной вместе, чем переживать дома, как я рискую, и решила поехать со мной. Кроме того, я взял нашего московского шофера и русского технического помощника. Значит, нам пришлось захватить постели и кухонную утварь на четверых человек, в дополнение к личным вещам на несколько месяцев и кое-каким запасы еды, включая пряности, пекарский порошок, кофе и консервы, которых, как я знал, в Казахстане достать невозможно. Кроме того, приходилось везти запас бензина и масла на пятьсот миль, поскольку мы предполагали, что не везде сможем пополнить запасы топлива.

Я заказал багажные сетки на передний и задний бамперы и ремни на подножки, держать двадцатилитровые канистры с бензином. Конечно, все было сделано как можно прочнее, потому что мы знали, что нас ждет. Дороги представляли собой не что иное как старые верблюжьи тропы; на всем маршруте было только два моста, вблизи крупных уральских городов. Я знал, что придется пересекать реки, полноводные в это время года, после таяния снегов, на паромах, которые состояли из дощатой платформы на двух гребных лодках, движущихся по течению.

Путешествие по Уралу прошло без приключений. Уральские рудники были в неплохом состоянии, так что мы нигде не задерживались. Когда мы выехали в казахские степи, местность стала плоская, как стол, почти без единого заметного ориентира. Мы продвигались день за днем по лучшим пастбищам, какие мне доводилось видеть, увлажненным реками и озерами, — их хватило бы на стада, достаточные для прокормления всей Европы.

Но стад сейчас не было; мы видели только миллионы диких гусей и уток, перепелок и куропаток, ястребов, а иногда волков. Видели мы и множество диких степных индеек; эти птицы весят по двадцать килограммов. В отличие от американских диких индеек, они не гнездятся на деревьях, поскольку в казахских степях деревьев нет.

Я упомянул, как кочевников изгнали из степей в 1929 и последующем году, и как они уничтожили большую часть своих стад, когда власти настаивали на их объединении в коллективных хозяйствах. Я был свидетелем, как проходил этот процесс, нередко силой, если кочевники сопротивлялись, и впоследствии принимал участие в переобучении пастухов на шахтеров. Но я не представлял себе, пока не совершил длительное путешествие по степям, насколько опустошительным оказался процесс, который русские называли «переход к оседлой жизни».

Кочевые племена сильно пострадали во время и первой, и второй большевистской революции. В гражданскую войну, последовавшую за 1917 годом, их лошадей и овец конфисковывали то для одной, то для другой армии; а затем, в 1921 году, когда по России прокатился голод, стада и отары казахов снова сократились, так что в 1923 году количество домашнего скота в Казахстане составляло лишь 30 процентов от количества в 1916 году. Естественно, кочевники страдали, поскольку они полностью зависели от своих животных, получая благодаря им и еду, и одежду, и средства к существованию.

Но в 1923 году стада снова начали вырастать, и к 1928 году подошли к более или менее нормальному количеству.

Огромные пастбища, не только в Казахстане, но и в окружающих областях Южного Урала и Сибири, кормили животных, которые легко могли снабжать мясом, молочными продуктами и шерстью всю Россию. В Казахстане почти половина скота — овцы, остальные — лошади, включая молочных кобылиц, козы и верблюды.

Кочевники находились во вполне благоприятных условиях, когда я прибыл в Россию в 1928 году. Их стада увеличивались с каждым годом и поставляли мясо и молочные продукты в достаточном количестве для них самих и миллионов горожан. Сравнительное благосостояние кочевников до некоторой степени объясняет дешевизну и изобилие продуктов в течение нашего первого года на Южном Урале.

Кочевники снова сильно пострадали, когда началась вторая коммунистическая революция в 1929 году. Но кочевники были грязны и суеверны, и я могу понять, что коммунистические реформаторы верили, будщто помогают им разрушить старое существование и принять способ существования, который считается более цивилизованным и разумным, — убеждением, а если понадобится, то и силой.

Во время путешествия, однако, когда мы продвигались день за днем в нашем «форде» через ровные пастбища, сияющие зеленой травой и красочными дикими цветами, разбросанными там и сям, мои симпатии были на стороне кочевников, сопротивлявшихся превращению в «пролетариев». Я начал понимать дух этих скотоводов, кочевавших по равнинам со своими стадами целыми столетиями, живших в войлочных юртах летом и саманных домах зимой. Я мог понять, почему такая жизнь им была по душе, даже если она не считается прогрессивной по современным стандартам. Я даже начал понимать, что они готовы были бороться, если под угрозой оказался сам способ их существования.

Со странным чувством мы колесили через прекрасную, почти безлюдную местность, по пустым верблюжьим тропам, на которых раньше много ездили в это время года. Иногда мы натыкались на деревушку русских поселенцев, чьи предки перебрались в эти невозделанные области после русского завоевания в девятнадцатом веке. Иногда мы проезжали мимо небольших группок юрт, где жили казахи — хоть после коллективизации их и заставили осесть на животноводческих фермах, они все еще предпочитали в теплую погоду юрты домам.

Мы всегда останавливались в деревнях, будь то русских или казахских, узнавали дорогу. В ответ на наши расспросы мы неизменно получали один и тот же ответ: «Здесь только одна дорога, и ведет прямо». Без единого исключения, результаты были одинаковы. Мы отъезжали от деревни на милю или около того, и дорога внезапно разворачивалась, как веер, по десятку разных направлений, куда крестьяне направлялись обрабатывать те или иные поля. Мы останавливались и определяли путь по солнцу, чтобы продолжать двигаться на восток.

У нас была карта рудников, которые мне следовало навестить, и большую часть удалось найти. Когда мы добирались до рудника, нас встречали как почетных гостей, давали лучшие комнаты и пополняли запасы продуктов и топлива. На некоторые рудники бензин доставляли на верблюдах, чтобы снабжать топливом машины, которые часто доставляли так же.

Когда мы не доезжали до рудника к ночи, располагались на стоянке в открытой степи. Погода была теплая, небо обычно безоблачное, и единственной помехой были тучи комаров, что не оставляли нас в покое. Когда мы устраивали стоянку, моя жена вытаскивала единственный керосиновый примус и каким-то чудом готовила обед из пяти блюд на всех.

Шофер каждый вечер внимательно осматривал машину, чтобы нам не застрять в безлюдной местности. Я обычно отходил с ружьем, пострелять птицу про запас, никакого другого оружия никто из нас не брал. Жаль, оно было слишком мелкокалиберное для диких индеек. После обеда мы доставали портативный фонограф, слушали музыку перед тем, как лечь спать.

До революции, говорили нам, эти плодородные пастбища в такое время года были бы покрыты стадами и юртами. Здесь хватало подножного корма для миллионов молочных кобылиц, верблюдов, овец, и все оставалось неиспользованным. Стада исчезли, и кочевники с ними. Пока мы тряслись на ухабах, часто замечали дымок, поднимающийся на развалинах саманных деревень, куда скотоводы переселялись зимой. Деревни были сожжены во время схваток между кочевниками и коммунистическими реформаторами, и все еще тлели многие месяцы. Относимый ветром дым демонстрировал и ожесточенность борьбы, и окончательную победу над старым, непрогрессивным образом жизни.

Некоторые золотые рудники из тех, что мы посетили в северном Казахстане, были открыты и разработаны монголами, много веков назад. Нам рассказывали, что некоторым из них достоверно более тысячи лет. Показывали выдолбленные гранитные камни, в которых дробили руду; инструменты: медные кирки, ножи и молотки; остатки костяных подносов, предположительно используемые как лотки для промывки измельченной руды.

На одном руднике нашли отвал, где было несколько тысяч тонн старых отходов, их возили на новую установку для цианирования и получали золота дополнительно около девяноста долларов на тонну.

Летом рудники хорошо снабжаются продуктами и любыми товарами, благодаря караванам грузовиков, приезжающим по верблюжьим путям с ближайшей железнодорожной станции, в некоторых случаях за несколько сотен миль. Но зимой они отрезаны от окружающего мира неделями, из-за ужасающих буранов, наихудшей особенности жизни в Казахстане. По сравнению с ними снежные бури в наших прериях Среднего Запада кажутся пустяком.

Казахстанские степи плоские, как доска, на сотни миль кругом, без малейшей защиты от ветра. Ветер, стоит ему начаться, набирает такую силу, что поднимает тучи жалящего песка и похожей на песок ледяной крупки. Бураны часто длятся по несколько дней, и представляют собой реальную опасность для всякого, кто в них попадет. Вокруг рудников и плавильных заводов, которые пытаются не прекращать работу независимо от погоды, обычно каждые десять-пятнадцать минут гудят свистки, чтобы не дать рабочим заблудиться. Несмотря на все меры предосторожности, каждую зиму теряется несколько рабочих. Они сбиваются с пути, даже на коротком расстоянии между жильем и рудником, или плавильным заводом, и их сдувает в степь.

Золотые рудники в казахстанских степях — передовой отряд развития и колонизации в этой громадной республике, равной по размеру Германии, Франции, Италии и Испании, вместе взятым.

Старатели, арендаторы и горняки, вместе с инженерами и управляющими-коммунистами, не только разрабатывали богатые минеральные запасы Казахстана, но отвечали также за распространение обработки близлежащих сельскохозяйственных земель, строительство городов, школ, клубов, кинотеатров и других признаков современной цивилизации. Здесь, как и везде в России и в других странах, золотоискатели — еще и первопроходцы.

На этих рудниках, как только их открывали, устанавливали современное оборудование, даже если его и приходилось привозить на грузовиках, а топливо для него — на верблюдах. У меня не оставалось никаких сомнений, что северный Казахстан непременно станет одним из крупнейших золотоносных районов мира, и что жильная добыча золота может стабильно увеличиваться в объеме по мере расширения разведочных работ, при лучшем понимании геологии.

Нам удалось к первому июня добраться до Усть-Каменогорска, где мы внимательно осмотрели автомобиль и его груз, прежде чем продолжать движение к Алтайским горам. Группа золотых рудников в этом секторе была в плохом состоянии, пострадав от неразумного управления директора, который увлекался рассказами об американских ковбоях и пытался им подражать. Незадолго до нашего приезда он набрался водки и въехал верхом в здание клуба, где рабочие слушали лекцию. Как некоторые другие советские начальники, лично мне известные, он управлял рудниками, как будто они были его собственностью, и, очевидно, полагал, что отдел снабжения необходим главным образом для того, чтобы обеспечивать банкеты ему и его дружкам.

Залежи там были многообещающие, но почти ничего не сделано для изыскания или оборудования рудников. Тысячи людей слонялись без дела, и основной рудник производил только четыре процента от намеченного плана. Реорганизация только началась, туда были назначены новый управляющий и главный инженер, и они просили меня помочь им с разработкой планов развития двадцати с чем-то уже открытых мелких рудников и разведочных работ.

Эти двадцать рудников были разбросаны по площади около четырехсот миль длиной и двухсот миль шириной, простиравшейся через горы на границе между Советским Союзом и Синьцзянем, а также Внешней Монголией. У нас не было времени посетить все разработки, так что мы созвали местных управляющих, главных инженеров и служащих-коммунистов на собрание, на одном из крупнейших рудников.

Когда собралась толпа мужчин и женщин, они представляли необычную картину. Больше половины были казахи и киргизы, по внешности напоминали монголов. Большинство из них даже не понимало русского языка, так что мою речь о горном деле, которую я читал по-русски, тут же для них переводили на казахский. Доказательство было налицо: здесь соблюдали закон, по которому по меньшей мере половина управляющих, а также рабочих на рудниках, должна относиться к коренному населению. С учетом такого положения, не приходилось удивляться, что работа на рудниках шла не очень хорошо.

Мы провели около трех месяцев в Алтайских горах, а затем направились опять на запад, чтобы пересечь степи до наступления зимы. Условия ко времени нашего визита сложились крайне неблагоприятные. В той местности бушевала эпидемия тифа, и сотни людей страдали от малярии. Власти не обеспечили хинин, ни здесь, ни в других частях России, и устанавливалась хроническая малярия.

Многие казахи винили русских в своих проблемах, не различая между коммунистическими реформаторами и всеми другими русскими, и чувствовалась неприязнь между коренным населением и русскими, которых в Казахстане около 20 процентов.

Русским, которые живут сейчас среди примитивных племен, пришлось научиться терпению и немалой выдержке. Коммунисты, отличаясь качеством, которое удачно назвали снобизмом наоборот, решили: раз русские эксплуатировали коренное население в прошлом, теперь им следует терпеть любые унижения. Местные племена, по умственному развитию как хитрые дети, быстро уловили, что русские не могут отплатить за любую выходку, и некоторые из них используют во зло привилегии, полученные от коммунистов. Русским приходится делать хорошую мину при плохой игре, поскольку они по опыту знают, что при малейшей попытке отплатить тем же их сурово накажут, и коммунистические суды всегда примут на веру любые слова туземца.

Во время эпидемии тифа в Алтайских горах мы оказались в одном рудничном поселке, где жители были под угрозой заражения, и те, кто еще мог передвигаться, стояли в очереди перед диспансером. В толпе было примерно поровну русских и казахов. Русские, по природе более чистоплотные и осторожные, старались, чтобы у них не было вшей — источников инфекции. Но на казахах была грязная одежда, покрытая вшами.

Толпа стояла в порядке, мужчины и женщины понемногу подходили и ждали, когда наступит их очередь зайти в диспансер. Казахи, зная, что русские боятся вшей, забавлялись тем, что собирали вшей со своей одежды и бросали на русских. Выражение смешанного гнева, ужаса и отчаяния на лицах русских я запомню надолго. Но они ничего не могли сделать. Казахи, зная, что русские бессильны протестовать, хитро и злобно улыбались.

Мы с женой спали несколько ночей подряд сидя в автомобиле, пытаясь избежать вшей. Несмотря на все меры предосторожности, однако, мы оба были укушены, и ровно через четырнадцать дней, период инкубации, у жены началась сильная головная боль и высокая температура, симптомы тифа. Естественно, мы исходили из того, что им она и болеет, но делать было нечего, только обеспечить ей уход, насколько мы могли, и в конце концов она выздоровела. Только через год, когда мы были в Соединенных Штатах в отпуске, у нее снова появились те же симптомы, и мы узнали, что она заболела малярией, а не тифом. Даже знай мы тогда, нам бы это мало помогло, потому что в Казахстане в 1934 году не было хинина.

Болезнь жены нас задержала, и нам пришлось попасть под довольно тяжелые снегопады в степи. Но мы добрались до Уральских гор к первому ноября, ощущая себя современными кочевниками, прошедшими долгий путь. Мы вернулись к месту старта как будто чудом. Нам даже не пришлось использовать лишнюю переднюю рессору, единственную запасную часть, что мы брали с собой.

Наша пыхтящая «Модель А» добросовестно провезла нас больше двенадцати тысяч миль по верблюжьим тропам в казахстанских степях, через Алтайские горы, вдоль китайской границы. Она везла куда больший груз, чем положено по конструкции, и пересекла территорию, на какую ни одна машина не рассчитана. Но она прошла все; что мне, как инженеру, было очень приятно. Я не упускал случая указать русским, что с машиной правильно обращались с самого начала, и правильно обслуживали после, и она отозвалась на доброе обращение.

Мы проехали по Уралу и дальше, до Волги, после чего сели на поезд, а автомобиль отправили в Москву. Оглядываясь теперь на это путешествие, я вижу, что оно было более рискованным, чем представлялось нам тогда. Но в России такие вещи делаются и, что поразительно, часто удаются.

Я предвкушал хороший отпуск после пяти месяцев непрерывного путешествия и инспекций в Казахстане. Моя жена была все еще слаба после болезни, и поездка исчерпала резервы моей энергии. Но, вернувшись в Москву в ноябре, я узнал, что возникли серьезные неприятности на одном из крупнейших рудников Казахстана, где недавно была смонтирована новая установка для цианирования. Делать было нечего, пришлось возвращаться назад, и эта работа закончилась только в конце января 1935 года.

Там, на казахстанском руднике, меня застали новости, что Сергей Киров, второй человек в коммунистическом главном штабе после Сталина, убит. Это событие обрушилось на русских людей тяжелым ударом — сторонним наблюдателям трудно понять, насколько. Русские догадывались, по предыдущему опыту, что за убийством последует возобновление полицейского преследования в национальном масштабе, как было с 1929 по 1933 год.

Когда произошло убийство, в декабре 1934 года, страна только начала удобно устраиваться после болезненных лет, последовавших за второй коммунистической революцией. Власти выиграли и быструю атаку, и медленное изматывание групп, которые, по их мнению, стояли на пути социалистического развития. Все эти группы были ликвидированы, тем или иным способом, к середине 1933 года. Показав, что хозяева в стране — они, коммунисты пошли на компромисс. Они чуть не уморили голодом большую часть населения в 1931 и 1932 годах, пытаясь доказать, что социалистические принципы сработают, затем, наконец, решили их модифицировать.

Легализация старателей и арендаторов в золотодобывающей промышленности весной 1933 года была первой в ряде компромиссов. К началу 1934 года мелкие фермеры, которые до сих пор сопротивлялись вступлению в колхозы, получили разрешение оставаться как есть. Тем, кто вступил в колхозы, полагались определенные привилегии, которые могли убедить многих других присоединиться, без использования какого-либо насилия, будь эти привилегии назначены чуть раньше. Даже кочевникам снова были разрешены стада, хотя и не такие большие, как прежде.

Страна вновь успокаивалась, и люди приходили в себя после прежнего замешательства. Полиция все еще была занята организацией использования труда сотен тысяч кулаков, бывших священников и прочих. Но перестали хватать других, и те, кто избежал ликвидации, могли вздохнуть спокойно.

И тут случилось убийство. Киров, как все знали, был правой рукой Сталина. Новости о его убийстве вызвали оцепенение даже в таком далеком рудничном поселке, где я был в Казахстане. Люди, казалось, остолбенели и ждали, что сделают Сталин и его сотрудники.

Узнали они очень быстро. Полиция начала настоящие облавы на всех политических подозреваемых во всей стране. На людей уже были составлены списки, и достаточно просто было их найти и посадить в тюрьму.

Через несколько дней более сотни были расстреляны, без намека на открытый судебный процесс. Летом 1934 года правительство объявило с видом великого добросердечия, что полномочия федеральной полиции будут уменьшены, им уже нельзя будет арестовывать людей направо и налево и отправлять в ссылку на пять лет без суда. Теперь правительство объявило, что полиция получает назад свои полномочия, и их стали использовать с громадной решимостью и даже энтузиазмом. Число арестов и ссылок превысило сотни тысяч за несколько недель.

Могу свидетельствовать, что русские были чрезвычайно встревожены убийством Кирова. Но, подозреваю, их чувства проистекали не столько из жалости к Кирову, сколько из боязни за себя. Они прошли через две революции, и вторая во многих отношениях была хуже первой. Только условия стали возвращаться к нормальным, и тут произошло убийство. Я уверен, что русские в большинстве не хотели никаких трений с властями в то время, и много бы дали, чтобы убийства и его неизбежных последствий не было.

Ранее я рассказывал, как меня предупреждали в Берлине, до приезда в Россию, об активной роли, которую полиция играет в советской индустриальной системе. Я быстро узнал, что мне следует ожидать полицейских и агентов везде, где буду работать, и все, что они делают, считать само собой разумеющимся, не задавая лишних вопросов. Со временем я понял, что у федеральной полиции есть агенты, явные или тайные, на любом советском предприятии, на руднике или фабрике, колхозе или вузе, и в любой конторе.

К тому времени, 1934 году, я в целом представлял, как полиция работает в промышленности. Описывая организацию треста «Главзолото», я не упомянул один отдел, который имеется на любом советском предприятии, но не включается в диаграммы, рисующие управление в промышленности. Его откровенно называют «секретным отделом», и работает он независимо от других руководителей предприятия. Например, я сам был одно время главным начальником нескольких групп советских рудников или региональных трестов, и находился в руководстве самого центрального треста «Главзолото», но я никогда не имел никакого отношения к секретному отделу, и мне так никогда и не сказали, в чем состоят его функции.

Однако всем известно, что этот отдел представляет собой соединительное звено между федеральной полицией и предприятием. Именно этот отдел постоянно проверял весь персонал треста «Главзолото», исследовал «социальное происхождение» рабочих и служащих, находил тех, кто были священниками, торговцами или кулаками, и организовывал слежку за теми, кто мог стать «врагом народа», если использовать советское выражение для потенциальных вредителей.

В Соединенных Штатах поднялся невероятный шум, когда комиссия по расследованию, возглавляемая сенатором Робертом Ла-Фолеттом, выявила, что американские работодатели содержали платных осведомителей, которые выдавали себя за рабочих, находились среди работников, разузнавали настроения в их среде и писали отчеты об их поведении и мнениях. Коммунистическая газета в Нью-Йорке, всегда расхваливающая все, что происходит в Советском Союзе, использовала это расследование до последней буквы, чтобы показать, какие нехорошие люди — американские работодатели, без надежды на исправление.

Я, разумеется, не защищаю американских работодателей и их шпионов, но не могу понять, как коммунистические критики совмещают неприятие подобной тактики в Америке и безусловное одобрение всего, что происходит в России.

Могу свидетельствовать, что единственный «работодатель» в России, государство, нанимает больше осведомителей, чем американская промышленность вообще может себе позволить. Всегда молчаливо предполагается, на любом советском руднике, или фабрике, или в конторе, что какие-то работники — агенты полиции, и никому не известно в точности, кто агент, а кто нет. У полиции почти везде есть бесплатные агенты, чьи инструкции: сообщать обо всех подозрительных действиях или разговорах. На любом советском предприятии так много бдительности подобного рода, что советские граждане редко высказывают свои настоящие мысли, даже в небольшой компании, из страха, что среди них присутствует полицейский осведомитель. Все отчеты агентов, будь то профессионалов или любителей, очевидно, изучаются в секретном отделе. Известно, что эти агенты включают в отчеты даже сообщения о рабочих, которые постоянно ворчат.

Конечно, в тщательном полицейском надзоре в советской промышленности есть необходимость. В золотодобывающей промышленности полиция охраняет грузы золота, которые не занимают много места, и легко могут пропасть. Но они гораздо больше заняты поисками саботажников.

Саботаж был мне неизвестен до того, как я оказался в России. За все четырнадцать лет пребывания на аляскинских золотых рудниках, я никогда не встречался ни с единым случаем саботажа. Я знал, что в Соединенных Штатах встречаются люди, которые иногда пытаются повредить установку или технику, но как или почему они действуют, я не представлял. Однако, не проработав в России и нескольких недель, я столкнулся с неоспоримым доказательством сознательного и злонамеренного вредительства.

Однажды, в 1928 году, я отправился на электростанцию Кочкарского золотого рудника. Случайно, проходя мимо, я положил руку на один из главных подшипников большого дизельного двигателя, и почувствовал, что в масле песчинки. Я немедленно распорядился остановить двигатель, и мы обнаружили в масляном резервуаре не меньше литра кварцевого песка, который не мог туда попасть случайно. На новых обогатительных фабриках Кочкаря в отдельных случаях мы находили песок внутри редукторов скорости и другого полностью закрытого оборудования, так что внутрь можно попасть, только сняв защитный кожух.

Такой промышленный саботаж по мелочи до сих пор свойствен всем отраслям советской промышленности, и русские инженеры мало что могут сделать, а моему беспокойству, когда я впервые с ним столкнулся, они просто удивлялись. Он так часто встречается, что полиции пришлось создать целую армию профессиональных и бесплатных шпионов, чтобы сократить его. Собственно, на советских предприятиях так много людей следит, чтобы рабочие вели себя соответственно, что, подозреваю, следящих больше чем работающих.

Меня спрашивали, почему саботаж подобного рода распространен в Советской России, и так редко встречается в других странах? Что, у русских особая склонность к промышленному вредительству?

Люди, задающие подобные вопросы, очевидно, не представляют, что власти в России и вели, и ведут до сих пор целый ряд явных или неявных гражданских войн. Поначалу они сражались со старой аристократией, банкирами, землевладельцами, коммерсантами царского режима, и лишили их собственности. Я описал, как позднее они боролись с мелкими независимыми фермерами, мелкими розничными торговцами и кочевыми скотоводами в Азии, и лишили их владений.

Конечно, коммунисты говорили, что все делается для их собственного блага. Но многие из этих людей так не думали, и остались заклятыми врагами коммунистов и их идей, даже после того, как стали работать в государственной промышленности. Из этих групп пришло значительное количество недовольных, которые так сильно не любили коммунистов, что охотно повредили бы все, что смогли, на их предприятиях.

По этой причине полиция вела досье на каждого промышленного рабочего, и отслеживала их биографии до времени революции, насколько могла. Тот, кто принадлежал к одной из групп, лишенных собственности, получал пометку о неблагонадежности, и находился под пристальным наблюдением. Когда происходит что-нибудь серьезное, например, пожар или обрушение в шахте, полиция первым делом хватает этих людей. А в случае любого крупного политического преступления, такого, как убийство Кирова, облавы происходят в национальном масштабе.

Однако полиция, назначенная на советские промышленные предприятия, не ограничивается только наблюдением за потенциальными вредителями. Я знаю по собственным наблюдениям, что она организует и сеть тайных агентов среди рабочих. Факт остается фактом: любой смутьян среди рабочих, тот, кто много ворчит или пытается критиковать правительство, нередко пропадает без всякого шума. Полиция проводит такие операции со знанием дела и редко поднимает шум. Я не имею в виду, что с этими рабочими плохо обращаются; вероятно, их просто отправляют на отдаленные предприятия, вероятно, находящиеся под управлением самой полиции.

Американцам трудно понять, какую роль играет федеральная полиция при советской системе. У нас в стране федеральная полиция занята почти исключительно поиском преступников, и только совершивших старомодные преступления, с которыми мы все знакомы. Власти в России создали множество новых типов преступников, чтобы охватить практически всех мужчин и женщин, которые осмелятся противостоять любой политике, принятой правительством. Полномочия полиции были сильно увеличены, чтобы бороться с этими многочисленными новыми разновидностями преступников.

Я уже приводил в пример новые типы преступников в России: кулаки и прочие, противостоящие коллективизации и получившие несколько лет принудительного труда под полицейским надзором. Другой обширный новый класс преступников известен как «спекулянты». Например, жена рабочего выстоит в очереди в государственном мануфактурном магазине и купит двенадцать метров ткани — это предельное количество, которое магазин продает за один раз. Она будет стоять в очереди несколько раз, каждый раз по много часов, и в конце концов получит пятьдесят или сто метров ткани. Если она ткань продаст и получит хоть какую-то выгоду за свои мучения, она считается спекулянткой. Советские газеты часто сообщают о тюремных сроках, иногда до максимального в десять лет, для женщин, которые купили товары в государственных магазинах и продали с очень малой, по нашим понятиям, прибылью, если принять во внимание затраты труда.

Советская полиция также занята отысканием различных интеллектуальных преступников, как еретиков во время религиозных преследований в средние века. Если какой-нибудь советский гражданин осмелится сказать, даже в небольшой знакомой компании, что он против коммунизма, на него, разумеется, донесут в полицию, и его арестуют как «врага народа». Но теперь все еще изощренней, чем раньше; если какой-нибудь коммунист выражает мнение, которое в глазах правящей группы считается неортодоксальным, его передают в полицию для суда.

Отслеживать всех преступников, старого и нового типа, — большая работа и требует многочисленной полиции. Но перед советской полицией стоят еще и конструктивные задачи, как я уже намекнул. Поскольку она отвечает за всех мужчин и женщин, направленных на принудительные работы, и поскольку десятки тысяч людей были приговорены к ним, полиция управляет некоторыми из самых крупных строительных проектов и промышленных предприятий России. Они построили балтийско-беломорский канал и канал Москва-Волга, две тысячи двести миль транссибирской магистрали, используя для этой цели армию, по меньшей мере, из ста тысяч заключенных, которые работали не переставая три суровых сибирских зимы. Полиция также занимается строительством дорог в России, особенно крупных новых стратегических шоссе. Им разрешается привлекать крестьянский труд, не только труд заключенных.

Все российские железные дороги и границы охраняются федеральной полицией в форме. Они охраняют всех главных лиц в государстве и все публичные здания. Желая пройти внутрь такого здания, вы должны иметь на руках разрешение от офицера полиции, отвечающего за охрану здания, и на этом разрешении должна стоять подпись того лица, которого вы посетили внутри, иначе полицейская охрана вас не выпустит. Полиция охраняет фабрики и рудники примерно таким же образом, независимо от того, имеет объект военное назначение или нет.

Федеральная полиция была меньше заметна, когда мы прибыли в Россию в 1928 году, по сравнению с тем, когда мы уезжали в 1937. Мне кажется, что их функции росли, будто снежный ком. Что до их количества, оно увеличивалось и сокращалось в соответствии с политической атмосферой. После невероятной активности во время убийства Кирова был период сравнительного затишья в 1935 году и начале 1936. Затем, с обнаружением «вредительского» заговора среди высокопоставленных коммунистов в 1936 году и снятия начальника полиции, Генриха Ягоды, активность федеральной полиции стала более лихорадочной, чем когда-либо раньше, по моему опыту, и находилась на пике, когда я уезжал.

В том, что касается промышленности, однако, федеральная полиция не снижала активности в течение всего периода моего пребывания в России. Они считаются частично ответственными за то, что неладно в индустрии, — а многое, конечно, разлаживается в стране, где крупномасштабное современное производство вводится в строй впервые, работают необученные крестьяне, и руководят часто неопытные инженеры и управляющие.

Мне, как американцу, кажется, что федеральная полиция слишком глубоко задействована в советской промышленности. Полицейский ум, естественно, отличается подозрительностью и находит предумышленные преступления там, где их нет. Советские рабочие и служащие часто настолько «зеленые» в промышленности, что поистине надо быть умным человеком, чтобы разобраться, где вредительство, а где простое невежество. В советской индустрии хватает настоящего вредительства, знаю по собственному опыту.

Но знаю также, что полицейские агенты, как профессионалы, так и любители, стремятся отличиться. И вот они сообщают о любом пустячном промахе в каждой незначительной отрасли промышленности как о саботаже, и управляющие с рабочими погружаются в суматоху из-за одного полицейского расследования после другого, особенно в периоды политической напряженности.

Советские власти, с их раздутым полицейским аппаратом, кажется, попали в заколдованный круг. Чем больше полицейских агентов назначают в промышленность, тем больше получают докладов о подозрительных действиях, и тем больше расследований проводят полицейские, тем больше отстает промышленность, потому что работать некогда, все заняты, отвечая на вопросы полицейских. Когда сообщают об этом отставании, власти становятся еще более подозрительными, и назначают еще больше полицейских агентов. Новые агенты хотят показать себя более бдительными, чем их предшественники, и проводят расследования еще свирепее. Круг замыкается.

Когда мне сказали в Берлине, что мне следует подготовиться к полицейской деятельности в советской золотодобывающей промышленности, мне это не понравилось. И причин изменить мое отношение после почти десяти лет работы на советских рудниках у меня не возникло. Я могу понять, что какой-то полицейский надзор необходим в российской индустрии, хотя он не нужен на Аляске, например. В России все еще много людей, которые не приветствуют новый режим, и будут рады навредить ему, занимаясь саботажем в промышленности.

Но я уверен, что федеральная полиция приобрела слишком сильное влияние в советской индустрии, влияние, которое теперь трудно ослабить. Если они будут так же активны, как в последнее время, советская промышленность пострадает от слишком пристального надзора со стороны подозрительных полицейских умов.

Небезопасно разрешать любой полиции слишком большую независимость, как можно видеть на примере России. Федеральная полиция там стала слишком независимой, настолько, что они даже не доверяют свою корреспонденцию государственной почте или телеграфу. Не один раз я получал купе в набитом экспрессе благодаря любезности федеральной полиции, которая резервировала два купе для своих курьеров, но могла обойтись одним.

У меня крепкое здоровье, но оно подверглось суровому испытанию на работе в России, и мы с женой провели большую часть первой половины 1935 года в Соединенных Штатах на медицинских осмотрах. Постоянные поездки в уже описанных условиях, питание чем попало и шестнадцать часов работы в день в течение длительного времени подорвут какое угодно здоровье.

Советская система, очевидно, предполагает, что руководители часто утомляются, при ней разрешаются периодические отпуска. В последнее время власти построили целую сеть домов отдыха и санаториев для высшего начальства, куда они отправляются на тщательный осмотр два или три раза в год. В этих местах русские часто ложатся в постель и непрерывно отдыхают две недели или месяц, накапливая энергию для работы на следующие полгода, когда будут спать только пять-шесть часов в сутки.

Когда наша семья выезжала из России на каникулы вроде этих, мы всегда испытывали потрясение, подсчитывая расходы под конец. Тому, кто через это не прошел, трудно даже представить, как действует на человека выезд из России в любую страну, где видишь заполненные витрины одного магазина за другим. В России всегда дефицит всех потребительских товаров; за ее пределами продавцы умоляют прохожих купить что-нибудь.

Наши русские друзья радовались как дети, стоило им достать приличную пару туфель, или шелковое платье, или наручные часы, или авторучку, даже если приходилось платить бешеные деньги. В советских магазинах всегда нехватка достойных товаров, и в большинстве из них никогда нет выбора продуктов питания, или одежды, или предметов домашнего обихода. Высокопоставленные политики не особенно интересовались изготовлением потребительских товаров и не разрешали советским трестам покупать их за границей.

Так что, когда наша семья оказывалась на каникулах, мы начинали тратить деньги направо и налево, и все вчетвером очень скоро разделывались с несколькими тысячами долларов из моего заработанного тяжелым трудом жалованья. Жену и двух дочерей-подростков трудно удержать от покупок, если они долго не могли ходить по магазинам. В России мы научились хватать как можно больше, если в магазине оказывалось что-нибудь стоящее, а выезжая, старались не скупить целиком первый же розничный магазин, увиденный в Европе или Америке.

Возвращаясь в Россию после долгих каникул, я пережил интереснейший эпизод в моей советской карьере. Власти решили выразить одобрение работе по реорганизации золотых рудников, дав мне Орден Трудового красного знамени, престижную советскую награду. Вручается он в Кремле самим Президентом СССР, М. Калининым.

Все остальное время пребывания в России награда оказалась для меня чрезвычайно полезной. Советы создали несколько наград такого рода, разной важности и ранга, которые вручаются мужчинам и женщинам, отличившимся в той или иной области. Это не только знак отличия, они имеют и практическую ценность. Орденоносцы получают небольшое месячное вознаграждение, налоговые льготы, бесплатный проезд, и могут рассчитывать на лучшую пенсию. К ним везде относятся с уважением, даже в федеральной полиции.

Несколько месяцев я должен был работать в Москве, и нас поселили в половине одноэтажного дома на две семьи в пригороде американского типа, который трест «Главзолото» построил для своего руководства. Жизнь в Москве представляла яркий контраст по сравнению с рудничными поселками и провинциальными городками. У нас было больше привилегий, чем у большинства русских, но в некоторых отношениях жизнь труднее, чем непринужденное существование на золотоносных участках. Там мы принимали жизнь такой, как она есть, а в Москве всегда старались жить как американцы у себя в пригороде, что было невозможно. Советские магазины не предлагают сервиса в нашем понимании; в них всегда чего-то не хватает, и никогда нельзя быть уверенным, сможешь ли купить тот или иной вид мяса, овощей или фруктов, какой соберешься. Приходится брать, что дают, и считать себя счастливчиком, получив хоть что-то. Русские, пережив два настоящих голода, не жаловались. Но американцы пытались получить, что им хотелось. Советский инженер сталкивается не только с обычными задачами по своей профессии, но и со множеством специфических проблем, присущих советской системе. Он стоит посередине между верхним и нижним слоем индустриального общества, и должен выдерживать постоянный поток безжалостной критики и назойливого вмешательства и сверху, и снизу. Коммунисты, политики, стоят наверху и считают своим долгом ставить «специалистов» на место. Обычным рабочим, внизу, внушили, что они — настоящие хозяева страны, и в качестве доказательства, им разрешается откровенно высказываться в адрес инженеров и управляющих, которые теоретически считаются их служащими.

Довольно часто бывает, что какой-нибудь безответственный сопляк, разнорабочий или мелкий клерк либо бухгалтер, вскакивает на собрании рудника или фабрики и обвиняет кого угодно, начиная с директора, во вредительстве, шпионаже — в общем, что ему в голову взбредет — и насколько я могу судить, нет способа его наказать или прекратить такие действия. С другой стороны, если начальник предъявляет какие-либо обвинения против подчиненных, он должен полностью доказать свои слова.

На каждом советском промышленном предприятии есть еще так называемая стенгазета, вывешенная на самом видном месте. Предполагается, что любой рабочий имеет доступ в эту афишу, чтобы высказать свои жалобы, и иногда это средство приносит пользу, дает возможность исправить те или иные неправильные действия. Но также это удобный способ высказывать претензии в адрес мастеров или начальников, и, на мой взгляд, приносит больше вреда, чем пользы, потому что ослабляет производственную дисциплину, а следовательно, понижает производительность, ничем не компенсируя потери.

Когда я первый раз приехал в Россию, управляющим в индустриальных отраслях недоплачивали, по нашим стандартам, если принять во внимание ответственность, которую на них возлагали. Это особенно касалось членов коммунистической партии, у которых тогда максимальные зарплаты были существенно ниже, чем у беспартийных, как доказательство их бескорыстия и преданности делу коммунизма. Почти все главные управляющие советской промышленности в то время получали очень небольшие денежные доходы.

Даже тогда, однако, у руководящего состава были привилегии, которых простые рабочие не могли иметь. Они пользовались автомобилями, специальными ресторанами, лучшими «закрытыми распределителями», и лучшим жильем.

После 1930 года система стала понемногу меняться, и управляющие, включая коммунистов, стали получать зарплату в зависимости от положения, примерно с тем же относительным различием, что и у нас в стране. Некоторые люди в России сейчас получают наличных денег в десять-двадцать раз больше, чем обычные рабочие.

Рост оплаты сопровождался соответствующим улучшением компетентности. Должен сказать, что многие управляющие, каких я встречал в русской промышленности в 1928 и 1929 годах, и стоили не больше, чем обычный рабочий; более того, некоторым имело смысл приплачивать, чтобы они оставались дома и позволили рабочим самим определяться, что им делать. Сравнительно мало кому из начальников тех лет удалось удержаться на месте. В соревновании с более энергичными и знающими молодыми людьми, что выросли с той поры, они проигрывали, их перемещали на менее важные посты. Средняя компетентность руководящего состава сейчас существенно выше того, что наблюдалось в 1928 году.

Последние несколько лет Советы применяли систему единоличной ответственности, что означает: руководитель любого предприятия, большого или малого, отвечает за все, что происходит. Этот подход заменил прежнюю систему управления комиссиями, которая совершенно провалилась. Но единоличная система впадает в другую крайность. Руководитель редко осмеливается делегировать любые полномочия, и его заместители никогда не смеют принять на себя ответственность за любое решение. В результате никто ничего не делает, кроме одного человека, если только это не записано черным по белому в инструкциях; а руководитель так погребен под грузом рутины, что ему приходится с трудом находить время для важных решений, которые может принять он один.

Не хуже других подойдет маленький простой пример, как самых занятых и подготовленных инженеров засасывает болото рутины и донимает политический контроль. Я имею в виду постоянно надоедающих якобы изобретателей, чокнутых, которые уверены, что сделали невероятное техническое открытие; таких типов в России больше, чем где бы то ни было. Они требуют и обычно получают доступ к главному инженеру предприятия или треста, поскольку подчиненные боятся принять на себя ответственность и забраковать их измышления, пусть даже очевидно бесполезные.

Я работал главным инженером не только в головной конторе, но и в некоторых филиалах «Главзолота», и мне постоянно докучал поток этих чудаков. Если им не уделялось внимание, немедленно и конкретно, они бежали к какому-нибудь коммунистическому политику жаловаться, что «бюрократы» их игнорируют. Коммунисты, как все прочие политики, всегда встают в позу защитников народа от бюрократов, и могут доставить кучу хлопот инженерам или управляющим при системе, в которой все контролируют политики.

Чтобы спасти хоть часть времени от «изобретателей», советские главные инженеры выработали приемы увертки. Когда подается любое предложение, главный немедленно назначает комиссию для его изучения, даже если с первого взгляда видно, что пользы не будет. Я знал этот трюк, и когда работал в Москве, прибегнул к нему, чтобы избавиться от особо настойчивого «изобретателя». Созвав комиссию, я защитился от обвинений политиков, что игнорирую потенциальных гениев.

В том случае, который я описываю, члены комиссии не меньше моего опасались попасть в черные книги к политикам, так что они составили отчет со многими «если» и «но», подбавив «с одной стороны» и «с другой стороны». Поскольку «изобретение» было настолько очевидно бесполезным, что студент-первокурсник мог бы сразу сказать, почему оно не сработает, я решил пошутить над комиссией. Я им отослал краткий меморандум: как я понял из их отчета, они рекомендуют протестировать устройство, что обойдется, по моим подсчетам, в тридцать тысяч рублей. На основе их отчета я прикажу провести испытание, с тем условием, что если приспособление окажется бесполезным, затраты на испытание пойдут из кармана инженеров, рекомендовавшись тестирование.

Через пятнадцать минут после отправки меморандума, один инженер из комиссии попросил его принять, что я и сделал с совершенно серьезным видом. Он запинался и мямлил какое-то время, а потом сказал, что посоветовался с другими членами комиссии, и они решили еще раз отредактировать отчет. Бумаги вернули, и еще до конца рабочего дня мне передали новый отчет, объявляющий приспособление бесполезным, с рекомендацией от него отказаться. Я одобрил рекомендацию, и в данном случае политических последствий не было.

Я никогда не работал в государственных организациях в других странах, кроме России, так что не могу сравнить советские и прочие государственные предприятия. Мне приходилось слышать, что негибкость, характерная для советской промышленности, встречается на государственных предприятиях других стран. В России, конечно, вся индустрия государственная, и система, вне всякого сомнения, подавляет инициативу. Безопаснее не рисковать, а вести себя как можно тише, не привлекая ничьего внимания. Это особенно верно для России, потому что инженеров там часто обвиняют во «вредительстве», и отправляют в тюрьму или даже расстреливают, если находят виновными.

Я знаю об одном случае, когда русский, работавший переводчиком у иностранного инженера, искал другую работу после отъезда инженера из России. Один мой друг, который хорошо знал того русского, встретил его однажды и спросил, как дела. Тот ответил, что работает мелким служащим. Мой друг сказал:

— Для вас это слишком незначительно. Вы можете рассчитывать на что-нибудь получше!

— Да, — согласился русский. — Мне предложили хорошую работу в руководстве деревообрабатывающего треста, с зарплатой в три раза выше, чем сейчас получаю. Но я решил не рисковать.

— Почему нет? — спросил мой друг.

— Ответственность уж очень велика, — отвечал русский. — Последнее время дела в деревообрабатывающей отрасли неважные, и если что-то случится в тресте, по моей вине либо нет, отвечать придется мне. А у меня положение особенно сложное, потому что я работал с иностранцами. Полиция всегда ищет самого очевидного подозреваемого, а кто очевиднее человека, работавшего с иностранцами?

Я знавал русского инженера, который работал на городской электростанции. Несколько лет он провел в конторе, выполняя рутинную работу, а затем ему предложили должность главного инженера электростанции. Он не только отказался от повышения, но вообще уволился и нашел работу в совершенно другой области, далекой от его специальности. Когда его спросили, почему, он ответил: «Прими я повышение, я бы отвечал за все, что пошло не так на электростанции, с риском расстрела или тюремного срока. А откажись я от повышения, полиция сочла бы и это подозрительным, так что я бросил и станцию, и инженерную профессию, лишь бы меня оставили в покое».

Опыт подсказывает, что это не одиночные примеры. Только исключительно смелые и самоуверенные люди готовы целиком и полностью принять на себя ответственность в советской индустрии. Власти загнали себя в безвыходное положение. Они должны строго наказывать вредителей, чтобы отбить у них охоту саботировать. С другой стороны, они отбивают охоту работать у честных людей, держа их под страхом наказания.

Когда я прибыл в Россию в 1928 году, страна только что прошла через очередную из многочисленных чисток, и под особенным подозрением были инженеры. Потом, начиная с 1933 года, положение заметно улучшилось, и я мог отдавать приказы на руднике или плавильном заводе с уверенностью, что их выполнят. Но когда обнаружили большой анти-сталинский заговор в 1936 году, начался еще худший террор, чем раньше, и особенно пострадала индустрия, потому что заговорщики признались, что занимались вредительством в нескольких отраслях промышленности.

При шуме и волнениях, сопровождавших последнюю чистку, которая еще не закончилась, когда я покидал Россию в августе 1937 года, условия вернулись к тому, что было десять лет назад, и дух инициативы, который начал было развиваться среди руководящего состава, опять был подавлен. Не смею предсказывать, что может произойти в будущем, но уверен по собственному опыту, что на восстановление после волны казней и арестов потребуется несколько лет.

Один русский знакомый, по наивности решивший, будто я сочувствую коммунистам, раз работаю в России, как-то задал мне вопрос, почему я не стал советским гражданином. Я ответил: «А вы знаете, что американское гражданство составляет 95 процентов моей ценности для советской промышленности? Поскольку я американец, то не обязан поступать так же, как советские инженеры, отчего у них эффективность составляет лишь малую часть от потенциальной».

Коммунистические политики, управляющие Россией, настаивают, чтобы инженеры, как и все прочие, принимали активное участие в политической жизни страны. Мои русские сотрудники должны были тратить каждый день несколько часов на дела, не связанные с производством. Часто они теряли столько времени на митингах, парадах и всяческих говорильнях, что работать как следует не могли. Как все политики, коммунисты придают чрезмерное значение речам. Инженеров винят, если они пренебрегают этими посторонними вещами, и тут же винят, что работа идет недостаточно хорошо.

От советских инженеров требуют проводить весь долгий рабочий день на своей работе. Требуют следить за последними техническими улучшениями в их области. Требуют посещать бесконечные политические митинги и говорить рабочим речи, когда попросят. Также требуют изучать коммунистические теории, особенно если они члены партии, и надо сказать, довольно трудно не отстать от теорий, которые могут сильно измениться практически за один день. Если им не удается все это, вместе взятое, они могут потерять работу, а может быть, и свободу. Я снимаю шляпу перед каждым человеком, который умудряется из года в год хорошо работать в таких условиях. Неудивительно, что среди советских инженеров и управляющих так часто встречаются нервные расстройства.

Помимо всего прочего, советские инженеры в несколько раз больше заняты бумажной работой, чем их коллеги в западных индустриальных странах. Перед тем, как поехать в Россию, я работал на руднике Джуно на Аляске, где дневная выработка руды — одна из крупнейших в мире. Административный персонал состоял из пяти человек, с одним управляющим. На первом моем руднике в России, где выработка составляла малую долю от аляскинского рудника, административный персонал включал сто пятьдесят мужчин и женщин, и даже такое количество не справлялось с оформлением бумаг. На аляскинском руднике я мог получить нужные цифры за минуту, а в России требовались недели и даже месяцы.

На том посту, что я занимал последние пять лет в России, мне следовало бы проводить большую часть рабочего дня на рудниках или обогатительных фабриках, поскольку я должен был быстро анализировать причины, почему упала производительность рудника или завода, что нужно сделать, чтобы исправить положение. Но часто мне приходилось просиживать весь день за столом, пробираясь через бесконечные приказы, правила и инструкции, которые сыпались из главного управления и филиалов, закрывая нас с головой. Неудивительно, что в России всегда дефицит бумаги, а также, как утверждают, нет безработицы. Избыток населения всегда может найти работу, добавляя новые бумаги к уже существующим горам.

Я всегда пытался избежать бумажной работы, которая скорее мешает, чем помогает производству, и однажды мне показалось, что есть шанс. Как-то утром я выступал в качестве переводчика между Серебровским и американским инженером, не говорящим по-русски. Американец хотел показать какие-то планы и письменные предложения. Серебровский послушал, послушал и перебил: «Скажите этому инженеру, что бумаги его мне не нужны. Этого добра мне хватает от русских инженеров. От вас мне нужен металл, а не бумага».

Тогда я решил, что есть предлог сократить мою собственную канцелярскую работу. Если будут возражения, я сошлюсь на эти слова Серебровского. Но вскоре я обнаружил, что невозможно избавиться от массы бумаг, спускаемых на инженеров и управляющих, и игнорировать их не получается.

Несколько раз, приезжая в отпуск из России в Штаты, я заново бывал поражен почти полным отсутствием канцелярщины в американской промышленности. Дело не только в бумажной работе. Если бы тот же подход к ведению учета и производственной бухгалтерии, что существует у нас в стране, верно применить в России, Москва могла бы куда легче контролировать «ошибки» и саботаж, который всегда вызвал столько затруднений.

После отпуска я всегда возвращался в Россию с новым задором и несколько раз предлагал ввести, хотя бы на одном-двух рудниках, систему, позволяющую инженерам быстро получать точные данные по технологическим операциям и затратам, что безусловно необходимо, как знает каждый инженер, для эффективного управления рудником. Они совершенно так же необходимы при русской системе, как и при любой другой.

Что ж, я пытался подчеркнуть важность такой работы, но ничего не вышло. Обычно предложение не имело последствий, кроме нескольких писем наверх и вниз, что, в конце концов, только усугубляло затраты бумаги. Для российской системы, кажется, бумаги — это плоть и кровь. И мне никогда не удалось придумать, как бы от них избавиться.

В России есть неумолимая судьба, которая все время висит над головами инженеров, давая иногда почувствовать, что рано или поздно причинит немалые неприятности. Я говорю о плановой экономике, так глубоко укоренившейся в советской экономической системе, что от нее нигде не скрыться.

Когда я только приехал в Россию, плановая экономика еще не настолько развилась, как впоследствии. О ней ходило много разговоров, но на деле она еще не вмешивалась особо в работу различных промышленных предприятий. Нам приходилось проводить оценку выпуска продукции, необходимого оборудования, и так далее, как в любом другом месте, и получать одобрение Высшего экономического совета, тогда координирующей организации для всех государственных отраслей промышленности.

Но с течением времени плановая экономика начала раздуваться и занимать львиную долю в любом предприятии. «Плановый отдел» стал характерной чертой любого рудника, фабрики или завода, и как все отделы, управлялся сверху вниз. Идея дошла до того, что каждому старателю, когда тот отправлялся искать перспективную руду, с серьезным лицом вручали план производства на ближайший год.

В тресте «Главзолото» плановый отдел в московском центральном управлении связан с плановыми отделами в каждом тресте-филиале, а те связаны, в свою очередь, с плановыми отделами на каждом конкретном руднике или группе рудников. Все эти плановые отделы во всех советских трестах и предприятиях вместе взятые находятся под управлением Государственной плановой комиссии (Госплан) в Москве, прямо подчиненной советскому кабинету министров (Совету народных комиссаров).

Число служащих этих многочисленных плановых отделов росло не по дням, а по часам, так что вскоре тысячи мужчин и женщин были заняты круглый год процессом планирования. Они пытались загрузить себя работой и проводили много времени, выдумывая анкеты и бланки всяческого рода, которые рассылали инженерам и управляющим для заполнения. Дело заполнения этих бланков стало важнейшим занятием каждой советской канцелярии при руководстве.

Когда система вполне сложилась, любому инженеру стало очень сложно избежать неприятностей, раньше или позже. В конце каждого года ожидается, что каждый инженер подаст полную программу работы на следующий год, и даже на более длительные сроки. В эту программу включается выход продукции, финансовые затраты, заказы на все техническое и продуктовое снабжение. Конечно, требуется быть семи пядей во лбу, чтобы предвидеть всю работу группы рудников или целого треста на год или больше вперед.

Особенно в России, где нехватка почти всего может привести к тому, что какие-то обещанные поставки не произойдут. Когда такое случается, весь план перекашивается, и кого-то надо обвинять, потому что советской системе требуется виновник, если происходит что-нибудь предосудительное.

В горном деле всегда может случиться происшествие, которое даже самый умный и образованный инженер предвидеть не в состоянии. Это особенно верно, когда производство форсируется до максимума, и не хватает вскрытой руды для обеспечения годовой выработки. Например, состояние рудного тела может измениться, так что план, подготовленный для группы рудников в начале года, станет совершенно невыполнимым месяцем позже. А тем временем, благодаря плановой экономике, план данной конкретной группы рудников оказался повязан с другими планами очень сложным образом, и невыполнение одной части плана может означать срыв всего остального.

Так что наших советских инженеров прижимает жесткий план, и если они не в силах реализовать план на практике, на них возлагают ответственность, им говорят, что они сами предложили такие планы, и если их не выполняют, это подозрительно. А если план, предложенный одним инженером, нарушается, даже по какой-то объективной причине, все другие инженеры, повязанные общим планом, нападают на него, потому что их планы привязаны к его плану, и кого-то надо винить за срыв.

В некоторых случаях инженеры могут обнаружить, уже после подачи планов, что возможна большая выработка. На шахтах такое часто случается, там практически невозможно точно предсказать выход продукции заранее за целый год. Но инженер уже подал план, заказал определенное оборудование, и получил одобрение от вышестоящих политиков. Гораздо безопаснее и легче оставить все как есть.

Он знает, что государству нужно как можно больше продукции, и может произвести гораздо больше, чем предсказал в годовом плане. Но если он объявит, что может произвести в два раза больше, чем указал несколько недель назад, у какого-нибудь политика или полицейского возникнут подозрения, и ему придется, по меньшей мере, пережить неприятное расследование, если не хуже. Так что он пускает дело на самотек, надеясь, что никто не обнаружит, что рудник в состоянии обеспечить гораздо больше руды.

Система также поощряет ленивых инженеров или управляющих подавать планы выработки, которые, как они очень хорошо знают, гораздо меньше производительности их рудников или заводов. Тогда, если им удастся убедить планирующие органы принять заниженную оценку, они могут пребывать в абсолютной уверенности, что свою квоту выполнят. А в последнее время, поскольку правительство стало предлагать солидные премии и дополнительные выплаты за перевыполнение плана, эта тенденция проявляется еще резче. Если у инженеров приняли их скромные оценки, они уверены в большом материальном вознаграждении для себя и своих помощников, за перевыполнение плана.

В тресте «Главзолото» планирование проводились не менее эффективно, чем на любом другом советском предприятии, с работой которого я знаком. Наше центральное управление, например, тщательно проверяло все планы, подготовленные и поданные конкретными рудниками или группами рудников, или трестами-филиалами. Если планы не совпадали с количеством продукции, которую наши инженеры в головной конторе считали возможным, планы увеличивали.

Во время политического кризиса, такого, как разразился в России, начиная с лета 1936 года, плановая экономика становится настоящим кошмаром для инженеров и управляющих. Полиция в такие периоды внимательно надзирает за каждым предприятием и практически за каждым производителем. Они немедленно расследуют любой донос о подозрительных действиях, и следствие занимает время и мысли самых ответственных работников на руднике или фабрике целыми неделями. В таких обстоятельствах становится трудно и составлять, и выполнять планируемую программу производства.

Инженеры нервничают и чаще, чем обычно, ошибаются. Каждая ошибка — повод для подозрения, и, как правило, за ней следует полицейское расследование. Если большое предприятие или отрасль промышленности отстает в выполнении плана, газеты поднимают шум, а инженеры и управляющие нервничают еще больше. Я поражался, как людям вообще удается хорошо работать в подобной атмосфере.

Некоторые отрасли промышленности, потерявшие лучших руководителей, настолько отстали в выполнении плана, что теперь не в состоянии обеспечить обещанные поставки другим отраслям, и те тоже начинают отставать, из-за отсутствия необходимых материалов. Современная промышленность тесно увязана, и плановая экономика требует очень деликатного регулирования, чтобы хоть что-то получалось. Но когда полиция хватает инженеров и управляющих без разбору, а остальные дрожат от страха, что их заподозрят следующими, вся система, разумеется, летит прахом, и не так-то легко запустить ее снова.

На мой взгляд, то, что советские предприятия под прямым управлением федеральной полиции выполняют свои планы более слаженно — не просто случайное совпадение. Плановая экономика, как она сложилась в России, требует именно полицейского надзора над всеми задействованными управляющими, инженерами и рабочими. Когда советская полиция берет обязательство построить дамбу или железную дорогу, они могут составлять свои планы на целые годы вперед и последовательно их выполнять.

Их рабочая сила под полным контролем, потому что заключенные не могут оставить работу просто оттого, что им здесь не нравится, как в других отраслях промышленности. Полиция достаточно влиятельна, чтобы быстро получать необходимое сырье, так что у них нет опасности задержек в снабжении, как у других. Советские газеты часто хвалят полицию за эффективное выполнение строительных работ, и я согласен, что на этих полицейских предприятиях и следует изучать плановую экономику в ее полном развитии. Если нужно полностью внедрить плановую экономику в советскую промышленность, чтобы она заработала вполне размеренно, подозреваю, что потребуется именно такой контроль, как полиция осуществляет на своих предприятиях. Без такого контроля — я сомневаюсь, что она когда-либо заработает, в России или где-нибудь еще.

Французский горняк посетил Россию в 1937 году, пробыл там четыре или пять недель и написал серию статей для французских и других европейских газет. Он объявил, что до того, как поехал в Россию и посетил рудники, был активным социалистом и «другом Советского Союза», но, увидев условия в советских шахтах, излечился от своего социализма. Больше всего его ужаснуло, что советские женщины работают шахтерами.

Ну, я ни с какой стороны не социалист, а будь им, вполне возможно, излечился бы, увидев в России то, что увидел. Но должен признать, что труд женщин на советских шахтах и плавильных печах не представляется мне таким возмутительным, как тому французскому горняку, а я повидал куда больше него. Потому что близко соприкасался с женщинами-работницами в течение ряда лет.

Когда я впервые оказался в России, на шахтах женщины не работали. Несколько девушек и молодых женщин учились на инженеров и геологов, и возмущали старых шахтеров, слоняясь по тоннелям, штольням и обогатительным фабрикам. Но через два года, в конце 1929 года, когда начала осуществляться первая пятилетка, женщины стали заниматься некоторыми легкими работами, управляли компрессорами и подъемниками, распределяли буровой инструмент в шахтах, помогали маркшейдерам, иногда работали откатчиками, двигали тележки с рудой.

Когда первые женщины появились на рудниках, мужчины-шахтеры резко возражали, не в силах отказаться от старого суеверия, что присутствие женщины в шахте сулит несчастный случай. Поскольку несчастные случаи нередко происходили на советских шахтах до того, как в них начали винить женщин, на суеверие обращали мало внимания. Прошло немного времени, и присутствие женщин уже считалось само собой разумеющимся, хотя некоторые старые горняки так никогда и не избавились от недовольства, и иногда его демонстрировали.

Женщин гораздо больше было на обогатительных фабриках и плавильных заводах, чем в шахтах. Они работали наряду с мужчинами как операторы, выполняя грязную, но не особенно тяжелую работу. С самого начала им не предоставляли никаких преимуществ. Ожидалось, что они будут выполнять эквивалентный объем работы, соответствующий дневной заработной плате, в тех же условиях, с теми же обязанностями.

С точки зрения инженера, вопрос женского труда лишь в том, может она действительно выполнять свою работу или нет. Исходя из опыта на советских шахтах и заводах, должен сказать, что в среднем женщины на производстве лучше мужчин. Как правило, женщины более ответственно относятся к работе и лучше поддерживают дисциплину. Эти качества компенсируют меньшую физическую силу, за исключением таких работ, где требуется исключительно крепкое телосложение.

Даже на таких работах женщины иногда бывали. Я встречал крупную рослую русскую крестьянку, работавшую бурильщиком на уральской шахте. Обязанности были такие: поднять бурильную машину весом около 25 килограммов и сверлить отверстия в монолитной скальной породе. Молоток бурильной машины дает порядка тысячи восемьсот ударов в минуту, и чтобы ее удержать длительное время, требуется дюжий мужчина. Понаблюдав за ней некоторое время, я сказал, что работа не очень подходит для женщины. Она думала, я шучу, и мне так и не удалось ей объяснить, что вполне серьезен. Она немало гордилась тем, что была единственной женщиной среди бурильщиков на этой группе рудников.

Та богатырша — исключение. Большинство работниц в советской промышленности не берутся за такую тяжелую работу; их обычно направляют в механизированные цеха, или заводы, или рудники, где точность движений важнее, чем мускулы. Советские женщины занимаются всеми видами работ, не свойственных девушкам и женщинам западных промышленно развитых стран. Они чистят улицы и канализационные сети, помогают в строительстве метро, железных дорог и каналов, работают на сталеплавильных заводах, бросая тяжелые бруски раскаленного металла. Они выполняют большую часть ручной работы в стране. В 1936 году, согласно официальной статистике, 28 процентов рабочей силы в советской горнодобывающей промышленности составляли женщины.

Сопоставляя различия между видами работ, выполняемых советскими и другими женщинами, я думаю, важно помнить, что женщины большинства народов России привыкали к физическому труду целыми поколениями. Около 85 процентов взрослого населения России были заняты в сельском хозяйстве еще в 1928 году. Русские крестьянки трудились на полях наряду со своими мужьями. Так они делают до сих пор.

Когда московские власти стали проводить в жизнь свои честолюбивые планы индустриализации, начиная с 1929 года, они достаточно быстро поняли, что ничего не получится, если они не смогут привлечь сильных крестьянских девушек на новые фабрики, заводы и рудники. Крестьянские девушки легче приспосабливаются, чем мужчины, и без труда научились приемам обращения с техникой. Без их помощи, наверное, российская новая промышленность не состоялась бы в решающие годы после 1929.

Любой, кто знает русских женщин, понимает, что власти не смогли бы ничего достичь без их доброй воли. Трудясь рядом со своими мужьями на миллионах крестьянских участках России, они разработали ярко выраженные качества — выносливость и инициативность.

Эти качества особенно полезны, когда подходит крайний случай. Один мой друг, который жил в Шанхае во времена русской революции, на всю жизнь остался под впечатлением, как вели себя русские женщины, беженки, собравшиеся в том городе, где рабочая сила так дешева, что мало кто из белых людей может надеяться выдержать конкуренцию с китайцами. Русские беженцы попадали в Шанхай тысячами, большинство без копейки денег и без какой-нибудь полезной квалификации. Они оторвались от всех старых связей, большинство говорили только по-русски, и перспектива перед ними вставала мрачная.

Мужчины, рассказывал мой друг, были настолько выбиты из колеи таким поворотом событий, что целые годы от них не было никакой пользы. Но женщины взяли все в свои руки, и именно женщины организовали уважаемую и самостоятельную русскую общину, росшую в Шанхае в течение последующих лет, и постепенно установили «маленькую Россию» в Китае, с опорой на старые традиции, с передачей детям языка, обычаев и литературы дореволюционной России.

Женщины в Шанхае поначалу делали все, что подвернется, лишь бы содержать семью. Они шли в служанки, за плату, не большую, чем у китайских кули; работали в ночных клубах «профессиональными партнершами» и «хозяйками»; самостоятельно учились на маникюрш и стенографисток. Они жили в бедности, но не жаловались, экономили из своих скудных заработков достаточно на образование детей или младших братьев и сестер, так что через несколько лет им удалось выбраться из серой массы неквалифицированной и необученной рабочей силы.

Новую жизнь внутри России после революции было почти так же трудно построить, как и в эмигрантских колониях за рубежом. Советским людям пришлось адаптироваться к новым и быстро меняющимся условиям, и женщины внутри России, как и за ее пределами, показали, что способны лучше приспособиться к новым обстоятельствам. Коммунистические власти, строя свои планы, рассчитывали на двойной метод привлечения женщин для поддержки программы индустриализации.

С одной стороны, была создана тщательно разработанная пропагандистская машина, убеждающая женщин занимать любые места в промышленности. Коммунисты после 1917 года неизменно настаивали на равенстве полов, и теперь, в сущности, говорили: «Женщины, вот вам шанс показать, что вы серьезно воспринимаете свое равенство. Мы открыли вам доступ во все школы, ко всем видам работы, на основе равной оплаты за равный труд во всех областях. Теперь нам нужна ваша помощь в новой промышленности. Помощь на рудниках, и в метро, и на сталеплавильных заводах, и в конторах, и на фермах. Вы поможете нам создать индустрию, даже если работа грязная или неприятная, или оставите все мужчинам?»

Примерно в таком тоне прозвучало обращение к советским женщинам, и оказалось действенным. В то время, когда рабочие условия были очень плохими, жилье и снабжение продуктами — неадекватными, когда рабочие-мужчины шатались по стране толпами в поисках «лучшей доли», женщины оставались на рабочих местах и сыграли значительную роль в выполнении программы индустриализации.

Но власти сопровождали эмоциональные призывы к женщинам и другим методом убеждения, косвенным и более или менее скрытым, но, возможно, даже более эффективным. То был простой метод экономической необходимости. Контролируя всю национальную экономику, власти в Москве могли регулировать зарплату и цены в такой степени, какая была невозможна в большинстве стран. После 1929 года они установили зарплаты и цены таким образом, что работающему было чрезвычайно трудно содержать семью с минимальным уровнем комфорта. Если жена не работала, семья, вероятнее всего, оказывалась на скудном рационе.

Вот таков был механизм привлечения женщин. Пропагандистская машина внушала, что модно работать в самых тяжелых условиях. Ножницы зарплат и цен почти неизбежно заставляли пойти на какую-нибудь работу, чтобы выжить. Власти начали организовывать дневные ясли для детей работающих женщин, а закон предоставлял им два месяца отпуска с полной оплатой после рождения ребенка, и соблюдался до йоты. Миллионы работниц наводнили рудники, фабрики, заводы, леса, выполняли любую работу, за исключением самых тяжелых, и эта громадная трудовая армия позволила российской индустрии так далеко продвинуться вперед за сравнительно короткий срок.

Что касается влияния работы вроде шахтерской на женщин, я не врач и судить не могу. Я всегда смотрел на дело с другой стороны, и был заинтересован в том, чтобы женщины отрабатывали свою зарплату. Они неизменно отрабатывали.

Но, думается мне, неограниченное использование женского труда в таких отраслях, как горное дело, производство стали и тому подобных — временная стадия в развитии советской индустрии, она уже проходит. За последние два года моего пребывания в России, с 1935 по 1937, я заметил, что не так сильна тенденция у женщин трудиться на тяжелых рабочих местах в промышленности, а у пропаганды — привлекать их туда. Стало распространяться мнение, что мужчины больше годятся для такой работы.

Почему? Главным образом благодаря большей зарплате, которую получали многие квалифицированные рабочие после широкого применения сдельной системы. Рабочие, обнаружив, что снова могут содержать семью, хотели, чтобы жены сидели дома, а женщины не возражали туда вернуться. Власти тоже не возражали, собственно, казалось, они даже поощряли возвращение к дому.

В появлении такого большого количества советских женщин на тяжелых работах в промышленности основную роль играли экономические мотивы, и они же действовали теперь, вновь отсылая многих из них к домашнему очагу. Более широкое применение сдельной работы за последние три-четыре года дало возможность многим квалифицированным рабочим и управляющим содержать семьи на достаточном уровне комфорта, и большое количество женщин, как оказалось, проявили согласие, чтобы мужья их содержали.

Эту тенденцию поощряют официально. Одна из крупнейших газетных кампаний в течение последнего года моего пребывания в России была в пользу новой ассоциации жен инженеров и управляющих в промышленности. Их жены больше не работают за зарплату, хотя раньше многие из них так и делали. Они посвящают все свое время домашнему хозяйству и семье, а это в России — в куда больше степени, чем в других странах — полный рабочий день, ввиду отсутствия сервиса и трудностей в добывании продуктов питания и прочих товаров.

Однако власти хотели бы, чтобы эти женщины вели общественную работу, вдобавок к своей домашней. Поскольку государство в России считает себя вправе всем указывать, что и как делать, правительство собрало их в Москве, чтобы разработать для них программу. Женщины организовали ассоциацию, куда входят жены управляющих, инженеров, высокооплачиваемых промышленных рабочих, и согласились вести добровольную работу на фабриках и рудниках, без оплаты. Их обязанности включают инспекцию столовых и жилищ рабочих, чтобы там было чисто и «культурно», если прибегнуть к распространенному русскому выражению; организацию художественных, музыкальных и домоводческих кружков для жен рабочих, и прочее, что мы в Америке называем социальным сервисом. Организация подобного объединения, похоже, стала вехой в конце периода, который фактически начался в 1929 году, когда власти косо смотрели на женщин, не имеющих постоянной оплачиваемой работы.

Я не хочу создавать впечатление, будто женщин насильно выталкивают назад к плите, лишь бы из тяжелой промышленности. Теоретически, по крайней мере, они приветствуются на рудниках и заводах не меньше. Завод предусматривает штрафы для управляющих за отказ использовать труд женщин наравне с мужчинами, за равную зарплату. Но на практике советские управляющие, естественно, не горят желанием перегружать платежную ведомость женщинами. Управляющие находятся между двух огней в данном случае, как и во многих других. Они обязаны обеспечивать значительную прибыль при работе предприятия, снижать трудовые затраты и увеличивать производительность. Это почти невозможно, если у них слишком много женщин-работниц, которые берут декретный отпуск с полной оплатой. Так что достаточно находчивые управляющие в промышленности ухитряются тем или иным способом не набирать женщин в избытке.

Кое в чем советское отношение к женскому равноправию представляется мне более логичным, чем наше собственное. Они говорят, что женщины должны отплатить за равные привилегии, приняв на себя равные обязанности. Пока соблюдается такой принцип, не вижу большой опасности формирования матриархата в России. До сих пор мало кто из женщин достиг высоких постов в любом виде деятельности. Но на рудниках все больше женщин становятся руководителями и сменными мастерами, и рабочие-мужчины учатся выполнять их приказы без ворчания.

Интересно отметить, что советские женщины на рудниках и заводах, даже выполняя самую грязную и тяжелую ручную работу, умудряются сохранить женственную внешность. На работе женщины часто носят брючные костюмы, вроде лыжных, что им вполне идет. Но после нее они снимают рабочую одежду и переодеваются в юбки. Советские женщины вовсе не проявляют тенденцию стать как мужчины, только потому, что выполняют мужскую работу, какой она считается в большинстве стран.

Точно так же, как советских мужчин и женщин считают равными при вольнонаемном труде, их с равной вероятностью направляют на принудительные работы под надзором полиции. В трудовых лагерях женщины-заключенные выполняют ту же ручную работу, что и мужчины. Они помогали прокладывать железные дороги на Дальнем Востоке при температурах 60–70 градусов ниже нуля, копать каналы и строить электростанции.

Жены и дочери кулаков обычно сопровождали их на принудительные работы на некоторых рудниках, что мне приходилось инспектировать, а иногда и работали на рудниках также. Эти женщины занимались изнуряющей работой в поле, и не останавливались перед тяжелым ручным трудом. Их не заставляли работать на рудниках, но разрешали, и они предпочитали пополнять скромные заработки своих мужей. Таким образом тысячи советских крестьянок получали первые навыки в промышленности, и многие из них впоследствии пошли работать на заводы и фабрики.

Казахские женщины, жены бывших кочевников, также работали на некоторых известных мне золотых рудниках. Они редко были в состоянии заниматься чем-нибудь, кроме неквалифицированного труда. Что до монголок, якуток и женщин других племен, я их на горных работах никогда не видел. Казахские женщины были то ли более предприимчивы, то ли больше нуждались. Эти казахские женщины, хотя пользы приносили мало, имели право на все законные привилегии для женщин-работниц; они получали свои полных два месяца с оплатой при рождении ребенка.

Мы с женой можем свидетельствовать, по собственному опыту, что многие люди в остальном мире имеют искаженное представление об отношениях между мужчинами и женщинами в России. Старая утка про «национализацию» женщин, запущенная в газеты вскоре после революции, продолжает циркулировать, и каким-то образом к ней присоединились столь же ложные сообщения.

Можно частично обвинить в их неправдоподобии советскую прессу. Коммунисты контролировали все газеты, журналы и книги в России в течение двадцати лет, и привыкли думать и писать — по крайней мере, еще несколько лет назад — как радикальные агитаторы в наших крупных городах. Они охотно высмеивали буржуазные традиции брака, хвастались, будто покончили со старомодной семьей, что скоро детей будут забирать от родителей и воспитывать должным образом в государственных учреждениях.

Что до нашей семьи, мы никогда не видели людей с подобные идеями, с самого начала до конца пребывания в России. Наши русские друзья, и в рудничных городках, и в Москве, были ничуть не менее респектабельными и домашними, чем знакомые нам американские семьи. Они были в основном инженеры, а советские инженеры — трудолюбивые ответственные люди, стремящиеся хорошо делать свою работу, и на все прочее у них остается очень мало энергии. Нет у них ни времени, ни желания прожигать жизнь.

Я уверен, что подавляющее большинство русских — такие же люди, как наши знакомые, независимо от того, сколько чепухи про разрушение семьи и развал домашнего воспитания детей понаписали советские газеты и журналы за столько лет. Радикальных коммунистов, что такое писали, хватило ненадолго, и сейчас в официальных кругах подобные взгляды не одобряются. Эти экстремисты и не продержались бы, насколько я могу судить, потому что большинство русских не сочувствуют их идеям.

В любом случае, из того что мы видели, Россия полна респектабельными женатыми людьми, которые так же стремятся преуспеть в работе и дать хорошее образование детям, чтобы помочь им получше стать на ноги, как и наши соотечественники. И должен сказать, что рано или поздно они будут определять стандарты поведения в России, потому что их большинство.

Ослабление семейных уз, как и массовый приход женщин на работу в промышленность, было, вполне возможно, временным и преходящим явлением, которое сопровождало переход России из сельскохозяйственной в индустриальную страну. Но теперь, когда фундамент индустриализации заложен, и вторая революция, как и первая, более или менее стабилизировалась, социальные связи снова укрепляются. Коммунистические радикалы, стремящиеся отменить брак, нормальную семейную жизнь и заботу родителей о детях, утратили престиж, и возникает новая респектабельность, которая иногда кажется такой же экстремальной по-своему, как прежние идеи были совсем в другом направлении.

В одном я всегда сочувствовал русским семьям, и это в том унижении, которое им приходится терпеть от туристов в таких городах, как Москва. С сожалением должен отметить, что хуже всех американцы. Туристы, похоже, ведут себя как зоологи-любители, которые получили специальную лицензию на изучение русских, и обращаются с ними, как с животными в зоопарке.

Туристы подойдут к советскому гиду, будто он смотритель зоопарка, и скажут: «Сегодня мы хотим видеть, как живут рабочие, как едят, как заботятся о детенышах». Группы любопытных иностранцев придут с гидом, вломятся в какую-нибудь комнату или квартиру, даже не спросив разрешения. Они будут везде совать нос и задавать вопросы, от каких я бы выкинул их на улицу. Но русские всегда были терпеливы. Полагаю, им приходится; официальные лица не одобрят таких вспышек.

Я слышал, что люди, живущие в трущобах в наших больших городах, подвергаются такому же нашествию социальных работников и любителей посещать бедные районы. Что ж, в этом отношении русские горожане все стали жителями трущоб. Наплыв в города стал таким мощным в последнее время, что властям потребуются годы и годы, чтобы обеспечить необходимое жилье. Многие семьи живут в единственной комнате, и делят ванную и кухню с другими. Мало кто из горожан может рассчитывать на уединение, а коммунисты-политики со своими помощниками, как наши социальные работники, постоянно всех посещают, суют нос в личные дела и учат их, как жить и даже, что думать.

Осенью 1935 года русские учредили стахановское движение, которое привлекло больше внимания, чем все остальное, сделанное в последнее время, за исключением чисток. Большевики, у которых очень развит талант рекламирования, начали это движение с шумихой, достойной тысячи цирковых пресс-агентов, вместе взятых. Волнение в России было ни с чем не сравнимо, и быстро отозвалось в иностранных газетах. Вскоре эксперты всяческого рода начали описывать движение, как они его себе представляют, и некоторые интерпретации показались довольно забавными мне и другим, кто помогал провести его принципы в жизнь.

Согласно официальной версии, стахановское движение началось благодаря дюжему шахтеру под этой фамилией, которому показалось, что он добывает недостаточно угля, и он решил найти способ добывать больше. Перепробовав несколько вариантов, он внезапно наткнулся на такой, который обеспечил ему возможность добывать не просто больше угля, а больше в пятьдесят-шестьдесят раз. Довольный собой и открытием — гласит официальный рассказ — он научил этому способу других шахтеров, и вскоре вся смена добывала в несколько раз больше угля, чем раньше.

Стахановским методом, в конце концов, заинтересовались власти и объявили, что вот оно, великое новое открытие, которое позволит России догнать и перегнать производство всех других индустриальных стран за весьма короткое время. Коммунистический главный штаб в Москве отдал приказ своим представителям в прессе настойчиво рекламировать стахановское движение, используя все доступные ресурсы, и одновременно приказал всем инженерам и управляющим разработать способы и средства применения метода к их собственным отраслям промышленности.

Человеку со стороны трудно себе представить, что может пропагандистская машина в России, когда хватается за один предмет. Американские рекламщики или пресс-агенты, должно быть, зеленеют от зависти при одной только мысли. Большевики контролируют все газеты, все журналы, все издательства, все афиши, все кинотеатры и театры, все кинофирмы, все радиостанции, все лекционные залы, все школы и университеты, все клубы и общественные организации.

Когда коммунистический главный штаб отдает приказ о всеохватной пропаганде, как в случае стахановского движения, страна просто не слышит ничего другого целыми днями или даже неделями. Неудивительно, что русские пришли к выводу, будто изобрели нечто потрясающее, и что шумиха надула также тысячи иностранцев. Вскоре поднялось такое напускное возбуждение, что может быть, даже люди, направлявшие рекламную кампанию, поверили собственным словам.

Иностранные эксперты принялись объяснять стахановское движение в зависимости от своих политических взглядов. Правые отмечали, что стахановское движение означает введение в национальном масштабе потогонной системы в советской индустрии, чему успешно противостояли профсоюзы в прочих странах. С другой стороны, иностранные левые экономисты подтверждали официальные советские заявления, что стахановское движение представляет уникальные и оригинальные идеи увеличения производительности труда в промышленности — идеи, которые могли получить развитие только при социалистической системе.

Внутри России начали появляться целые библиотеки, описывающие различные фазы стахановского движения, и советские издательства поспешили отправить в печать десятки книг и брошюр, демонстрирующие скорее миссионерский энтузиазм, чем реальное понимание целей и принципов самого движения. Несколько недель почти на всех страницах советских газет писали только про это движение, и начали выходить новые журналы исключительно на эту тему. В тот период я видел киоски на вокзалах, с материалами для чтения лишь про стахановское движение.

Стаханов, шахтер, тем временем стал национальным героем, и во всех других отраслях промышленности возникали подражатели Стаханова. Они были так заняты, давая интервью и позируя для фотографий, что времени на обычную работу у них не оставалось. Их возили по стране, рекламировали и проталкивали везде, как кинозвезд или чемпионов по боксу в Соединенных Штатах. Русских довели до какого-то религиозного фанатизма по поводу этого движения. Они пытались ввести так называемое «стахановство» в любой вид работы. Газеты сообщали, что рабочие, кремировавшие трупы, успешно организовали это движение. Выходили брошюры, где описывалось, как бухгалтеры, школьные учителя, фермеры и даже домашние хозяйки могут применить стахановское движение в собственной работе. Но через несколько недель большую часть подобной чепухи тихонько прекратили, как русские обычно поступают после таких приступов.

Стахановское движение окружили такой шумихой внутри России и такими многочисленными ложными и противоречивыми объяснениями за рубежом, что я сомневаюсь, понимают ли большей частью даже те, кто о нем писал, что это вообще такое. Я уверен, что многие русские так и не поняли простые принципы, использованные Стахановым и его подражателями в своей работе, принципы, которые власти потом раздули для того, чтобы отбросить кое-какие устаревшие коммунистические представления, еще державшиеся в советской промышленности, хотя любому разумному человеку было ясно, что они не годятся.

Меня спрашивали, верю ли я, что движение действительно началось снизу, спонтанно, из-за некоего открытия самого Стаханова, или Стаханов — только символ, использованный коммунистическим главным штабом, чтобы начать изменения в индустриальной практике, подготовленные заранее. Я думаю, что Стаханов, вполне возможно, и правда наткнулся на какие-то простые принципы, привлекшие внимание властей, они их в этом свете прежде еще не рассматривали. Но стахановское движение, совершенно очевидно, управлялось сверху, и позволило коммунистическому главному штабу создать дымовую завесу, чтобы произвести изменения в своих теориях и практике, а то менять с их точки зрения было бы конфузно.

Стаханов сделал простое открытие: при особых условиях, преобладающих в советской индустрии, он может повысить производительность труда, по-другому организовав добычу угля. Он сказал мастерам и инженерам на своей шахте, что если они обеспечат его ручным инструментом и оборудованием и дадут ему необходимое количество помощников, можно добыть в несколько раз больше угля, чем он и его помощники получат по отдельности и без помощи мастеров и инженеров.

Инженеры подготовили ему специальный забой, разложили для него инструмент и оборудование, помощники стояли под рукой, готовые выполнить свою часть работы, даже подавать инструменты, какие понадобятся, и он устанавливал один рекорд за другим. Конечно, производительность труда обеспечил не он один, а бригада, включая всех помощников, плюс постоянное внимание мастеров и инженеров.

Другими словами, ему обеспечили готовое место для работы, и все инструменты были на месте, так что все рабочее время он занимался чистым производством. В прежнем движении ударников основное значение придавали фактической производительности рабочих, а в данном случае акцент был на лучшее снабжение и большую специализацию обязанностей каждого работающего, плюс сдельная система.

Квалифицированный инженер, изучая методы, примененные Стахановым, немедленно выделит задействованные принципы. Ничего уникального или оригинального в них нет; с точки зрения инженера, не больше и не меньше, чем применение к советской промышленности методов, основанных на здравом смысле, их поколениями считают само собой разумеющимися в других индустриальных странах, но экстремистская фракция правящей коммунистической партии России сопротивлялась им, по тем или иным причинам.

Одна из слабостей русских инженеров — тенденция получать информацию в основном из книг, а не путем прямого наблюдения, тенденция быть скорее теоретиками, чем практиками. Многие из них так и поступали в случае стахановского движения. Они пытались понять принципы движения, читая поток опубликованных книг и брошюр, а не рассматривая, что Стаханов и его последователи фактически делали. Очень часто они были склонны рассматривать его как требование больших физических затрат от работника. В то же самое время они пытались применить принципы, хорошо подходящие для добычи полезных ископаемых, к совершенно другим отраслям промышленности, где они должны были закончиться неудачей, что привело только к дезорганизации отраслей, которые начали было подниматься.

Я упоминал, что наш трест «Главзолото» был впереди всей советской промышленности по таким показателям как выполнение производственных планов и уменьшение затрат на рабочую силу. Когда подошло стахановское движение, наши инженеры игнорировали скороспелую литературу, которая больше сбивала с толку, чем объясняла, и рассмотрели, что действительно сделали эти сверх-ударники. Нам стало ясно, что большинство элементов нового метода и так применялись на наших рудниках и заводах, где нам только разрешали. Мы приветствовали движение, потому что было очевидно, что власти теперь разрешат использовать некоторые методы, которые раньше находились под запретом.

Стахановское движение не сбило «Главзолото» с рабочего ритма, как некоторые другие советские тресты. Даже в угледобыче, где работал Стаханов, движение в конце концов полностью провалилось, и производство угля в 1937 году оказалось существенно меньше запланированного, так что другие отрасли советской индустрии пострадали из-за недостатка топлива. У нас таких трудностей не было. Может быть, меня раскритикуют за мои слова, но нелицеприятная правда состоит в том, что самый полезный принцип в стахановском движении — требование, чтобы инженеры и мастера отвечали за постоянное снабжение рабочих инструментами и оборудованием. Пропажа ручного инструмента с советских рудников, заводов и фабрик, будь то по причине воровства или безалаберности, была и остается среди самых неприятных и дезорганизующих событий в промышленности.

Стаханов сказал мастерам и инженерам, чтобы его обеспечили инструментами. Другими словами, он настоял, чтобы они за это отвечали, снял с себя ответственность за то, чтобы собирать свои собственные инструменты. Этот принцип и был основополагающим в так называемом стахановском движении. Раньше отдельные рабочие должны были искать собственные инструменты, на что теряли много времени. Была ужасающая нехватка инструментов, следовательно, они представляли такую ценность, что проще было уносить их с собой.

В развитых промышленных странах инструментов хватает везде, так что они не столь значимы. У большинства горняков на Аляске, например, много своих собственных инструментов, они не высматривают, где бы еще присвоить. Но в России, особенно когда начиналось стахановское движение, общая нехватка инструментов провоцировала рабочих уносить их с рудников или фабрик. Стоило советскому рабочему положить кирку или лопату и отвернуться, повернувшись назад, он, вероятнее всего, обнаружил бы, что инструменты исчезли. А немедленно заменить инструменты было нечем, поскольку на советских предприятиях редко бывал запас под рукой.

Советские фабрики никогда не справлялись с удовлетворением спроса, и если на руднике или заводе не хватало инструментов, до получения новых поставок проходило время, а между тем работа стояла, и производство сокращалось. Инженеры и управляющие были настолько обескуражены безнадежными попытками сохранить инструменты или получить новые, что им хотелось опустить руки и ничего с этим не делать. А рабочие всегда тратили драгоценное время на то, чтобы следить за инструментами, дабы их не украли, запирать их, если уходили с рабочего места даже ненадолго, и снова теряли время, доставая их из ящиков.

Я пытался убедить русских управляющих, что проблему можно решить раз и навсегда, наводнив страну ручным инструментом. Я говорил, что если они запустят больше фабрик, производящих инструмент, скоро будет достигнута точка насыщения, как произошло в Соединенных Штатах, а когда вокруг много инструмента, у рабочих не будет искушения уносить его. Но мне не удалось довести эту идею до соответствующих инстанций.

Стахановское движение заставило инженеров и мастеров отвечать за то, чтобы рабочие были всегда обеспечены инструментами. По этой причине многие инженеры и мастера возражали против движения, потому что по горькому опыту знали, что держать инструменты наготове будет невозможно, а в нехватке будут обвинять их.

Но власти, в своей обычной грубой манере, быстро подавили протесты. Они провели несколько показательных процессов в угледобывающих районах, и приговорили нескольких инженеров и мастеров к длительному тюремному заключению за препятствие стахановскому движению. После этого возражения утихли.

Многие советские инженеры слишком долго разбирались в простых идеях, стоящих за этим движением, и в результате нажили себе хлопот. По-моему, они позволили задурманить себе голову грудой печатного псевдонаучного вздора, и до самых основ так и не добрались. Я их не виню. Если бы я сам пытался разобраться в задействованных принципах по литературе, меня бы тоже сбило с толку. В сущности, сомневаюсь, что сотни советских инженеров до конца поняли эти принципы.

Советские газеты в то время публиковали рассказы о рабочих, которые противились движению, и эти рассказы, естественно, воспринимались за границей как доказательство того, что движение — не что иное как потогонная система, введенная против желания советских рабочих. Не знаю, почему рабочие могли сопротивляться движению, если оно вводилось правильно. Стахановское движение целиком в пользу рабочего. Если инженеры и мастера не обеспечивают инструменты, рабочие могут идти гулять, не беспокоясь о потерянном рабочем дне. Если рабочие получают инструменты, они зарабатывают куда больше денег.

Я никогда не встречал ни малейших признаков сопротивления стахановскому движению у нас в тресте «Главзолото», где инженеры с самого начала понимали задействованные простые принципы, и вводили систему как следует.

В общем, стахановское движение не ввело ничего особенно нового, что было неизвестно мне по работе на Аляске, до приезда в Россию, или любому горному инженеру в западных индустриальных странах. Были определенные небольшие нововведения, но главный принцип был — очень строгое разделение труда.

Например, на аляскинских металлических рудниках горняк сначала зачищает рабочий забой, затем сверлит ряд отверстий, сам занимается взрывными работами, а иногда крепежом. В России бурильщик выходит в смену, при этом его машина уже подготовлена другим рабочим. Он немедленно приступает к работе и не делает ничего другого, только сверлит отверстия в течение всей смены. Другие шахтеры заняты исключительно простыми операциями — зачищают рабочий забой; крепильщики ничего не делают, только крепят, а все взрывные работы проводят отдельные специалисты.

Столь высокий уровень специализации не применяется в большинстве других стран, хотя, кажется, отдельные рудники экспериментировали с подобной системой. Система неплохо подходит к специфическим российским условиям, где рабочих все еще недостаточно обучают, но я не считаю ее необходимой или желательной для рудников в Соединенных Штатах, или другой промышленно развитой стране. Снабжение у нас организовано лучше, инструментов хватает, так что шахтеры не уносят их домой; а если такое и случается, можно быстро произвести замену.

То же касается и специализации: она полезна в России, но не принесла бы пользу у нас в стране, потому что у русских очень большой разрыв в оплате квалифицированных и неквалифицированных рабочих. Стахановцы, квалифицированные рабочие, производят операции, которые требуют определенных навыков, в то время как их неквалифицированные помощники выполняют простые задачи, для которых не требуется навыков, зато нужно время. В западных странах не наблюдается такого расхождения между тем, что может квалифицированный и неквалифицированный шахтер, и нет смысла разделять обязанности подобным образом. На Аляске, например, все горняки могут хорошо выполнять любые операции, а в России — только часть. То же касается работающих в других отраслях советской промышленности.

Пройдет немало времени, пока русский рабочий достигнет уровня американского по средней квалификации, и поэтому стахановские методы могут быть полезны для России еще многие годы. Когда я покидал Россию в 1937 году, тенденция была — подчеркивать и развивать еще большую степень специализации, а это, кстати, проводит еще более резкую черту между квалифицированными и неквалифицированными рабочими, и в оплате, и по престижу. Сомневаюсь, будет ли система иметь смысл после того, как доля квалифицированных рабочих поднимется до уровня, достигнутого в западных индустриальных странах.

Много было написано, и в России, и за ее пределами, о связи между стахановскими методами и социализмом. На мой взгляд, это чепуха. Никакой возможной связи не просматривается. Движение и его методы были разработаны, оказались довольно полезными, потому что средняя квалификация советского рабочего на низком уровне. Здесь ничего удивительного нет, и стыдиться тут нечего, поскольку Россия еще десять лет назад была преимущественно аграрной страной, и там пришлось обучать одновременно миллионы человек работать с незнакомой техникой. Писатели левых убеждений, которые пытаются скрыть низкую квалификацию советских рабочих за дымовой завесой болтовни о социализме, демонстрируют только свое собственное замешательство, по всей видимости, стыдясь чего-то безо всяких причин. В любом случае, большинство стахановских методов не пригодится в Америке, независимо от того, сколько социализма мы получим. И те же самые методы очень хорошо помогли бы России, лучше, чем сейчас, на мой взгляд, будь в России капитализм.

Советские промышленные рабочие постепенно повышали квалификацию и производительность с тех пор, как я впервые увидел их за работой в 1928 году. Я уже рассказывал, как первые русские шахтеры, чью отдачу я измерял, производили не более 10 процентов средней выработки аляскинских рудников. С точки зрения инженера, почти все на первых золотых рудниках, что я наблюдал в Кочкаре, делалось неправильно. Не было стандарта для круглого отверстия, снабжение для взрывных работ было неподходящее, крепление и заточка инструментов не были организованы. В то время почти никто из рабочих не знал своего дела по-настоящему; по сравнению с теми временами, сегодняшние советские рабочие — настоящие мастера.

Кроме того, в 1928 году рудники постоянно останавливались из-за трудового законодательства. Когда я предлагал некоторые изменения, поначалу требовалось вызвать инспекторов, показать им, чего я хочу, и как это улучшит, а не ухудшит, рабочие условия, а затем убедить их рекомендовать произвести изменения в инструкциях. Шахтеры тоже не хотели менять привычных методов, и некоторых приходить чуть ли не заставлять использовать мои предложения.

Советское трудовое законодательство в то время служило главным образом для того, чтобы снижать производительность труда, а не обеспечивать безопасность работающих. Например, мне разрешалось взрывать одновременно не более четырех отверстий в одной шахте, и то вручную. В некоторых случаях, когда приходилось взрывать по семьдесят два отверстия, терялось очень много времени, пока можно было работать только с четырьмя отверстиями одновременно, а потом повторять операцию, пока процесс не доходил до конца. Даже при туннельной работе закон разрешал взрывать только восемь отверстий одновременно, так что уходило много времени на вентиляцию и удаление породы.

Мне долго пришлось убеждать советских инспекторов, что эти инструкции не нужны для безопасности рабочих, и плохо сказываются на производительности. На Аляске разрешалось взрывать столько отверстий, сколько нужно, если взрыватели были достаточно длинными, обеспечивая необходимое для рабочих время, чтобы отойти. Русские регулировали число отверстий, но не длину взрывателей, а ведь это важнее как мера предосторожности. И многие другие инструкции были столь же обременительны и неэффективны с точки зрения безопасности.

Словом, на аляскинских рудниках нам разрешали пользоваться здравым смыслом, а русские нагромождали массу очень строгих и сложных инструкций, касающихся безопасности, которые нельзя было игнорировать ни рабочим, ни инженерам, во избежание серьезных неприятностей. Тем не менее на аляскинских рудниках было меньше несчастных случаев, а добыча обеспечивалась куда легче.

Признаю, что опыт много значит в горном деле, и для инженеров, и для рабочих. На Аляске у наших горняков обычно был за плечами годами накопленный опыт и близкое знакомство со всеми процессами горного дела. И, конечно, наши инженеры были как следует подготовлены. Когда я прибыл в Россию, мало кто знал свою работу, а многие не знают и до сих пор. Вдобавок, на рудниках Аляски лучше оборудование и материалы. Динамит советского производства, например, остается очень низкокачественным по сравнению с импортным. Он замерзает примерно при плюс 9 градусах Цельсия, после чего очень опасен в обращении, в то время как динамит, который мы используем, для холодного климата, замерзает только при 20–30 градусах ниже нуля.

На Аляске было мало инструкций, но те, что были, тщательно соблюдались. В России инструкций в сотни раз больше, но инженеры, мастера и сами рабочие очень небрежно их выполняют. За последние год-два, сотни инженеров и мастеров были арестованы по обвинению в контрреволюции, потому что пренебрегли инструкциями по технике безопасности. Могу свидетельствовать, что пренебрегают инструкциями часто, но сомневаюсь, что именно контрреволюционеры. Все просто неосторожны.

Стахановское движение, в отличие от его описаний всякими экспертами, оказалось очень полезным для советской промышленности, потому что послужило поводом отбросить множество нецелесообразных запретов, наложенных за прошедшие годы коммунистическими теоретиками, запретов, показавших практическую неприменимость, но соблюдавшихся многими управляющими-коммунистами. Например, запрещали сдельную оплату и работу по контракту.

Когда я приехал в Россию, на рудниках платили строго поденно, и в результате получали очень малую выработку. Начиная с 1929 года, мы ввели сдельную оплату и работу по контракту при вскрытии месторождения, но враждебно настроенные коммунисты заблокировали наши попытки ввести их при разработке. Хотя стахановское движение на самом деле основано не только на сдельной оплате, оно послужило введению такого способа оплаты труда во все виды работ в России, даже конторскую. Начали платить бухгалтерам сдельно, и все, включая актеров, врачей, певцов и золотоискателей, получили нормы, которые следовало выполнять, и обещание более высокой оплаты при выработке выше средней.

Полагаю, именно из-за этого движение приобрело репутацию потогонной системы за границей, и вполне возможно, что профсоюзы в демократических странах откажутся принять методы, основанные на нормах и сдельных ставках. Нормы разрабатывает центральное управление каждой отрасли промышленности, обычно расположенное в Москве. Их печатают в книгах, где приводятся общие нормы выработки и описаны все возможные операции, связанные с данной отраслью. В тресте «Главзолото», например, нормативные документы фиксируют сдельные ставки для всех операций на рудниках и обогатительных фабриках, при различных системах горных разработок, с соответствующим допуском на различия в твердости руд и скальных пород.

Очень трудно правильно вычислить нормы, чтобы учесть все условия, и инженерам на рабочих местах обычно позволяется десятипроцентное отклонение. Если сделана ошибка, рабочие ее быстро обнаруживают по зарплате, и имеют право протестовать, и все шансы за то, что вскоре нормы откорректируют. Но рабочие на самом деле не имеют права решать, каковы нормы и сдельные ставки, а свободные профсоюзы настояли бы на праве голоса. Профсоюзы в России вряд ли станут ссориться с администрацией по такому вопросу. Их должностные лица — обычно члены Коммунистической партии, как вообще большинство управляющих. Так что они следуют за коммунистическим главным штабом.

В апреле 1936 года я снова отправился в путешествие, и следующие шестнадцать месяцев провел почти безостановочно в поездках, навестив большую часть тех мест и в европейской, и в азиатской России, где уже был, а также добавив новые регионы к моей коллекции. Я осмотрел большинство значительных золотых рудников Северного и Южного Урала; добрался до новых месторождений, открытых в Забайкалье на Дальнем Востоке; проехал на автомобиле по новым шоссе, проложенным трестом «Главзолото» в Якутии, большой северо-восточной арктической провинции; и завершил путь в Казахстане, вблизи китайской границы.

Я сновал туда-сюда между Москвой и золотыми участками в Европе и Азии, начиная с 1928 года, и видел, как развивалась немалая часть азиатских районов, начиная с нетронутых земель, незаселенных или с горсткой жителей. Я был поражен, быстро проезжая по азиатской России, заметными изменениями, произошедшими на этой территории со времени предыдущих поездок. Сотни тысяч людей переезжали на пустующие земли, некоторые добровольно, некоторые — нет. Здесь происходило еще одно историческое переселение народов. Мужчины, женщины, дети передвигалась в таких количествах, что хватило бы заполнить целые города за один день.

Не так много мест, где наблюдается такое смешение наций. Сто шестьдесят восемь самостоятельных национальностей и племен образуют население России, и кажется, все были представлены в плавильном котле, созданном при колонизации страны между Уральскими горами и Тихим океаном. Если на то пошло, вся Россия стала особым плавильным котлом, другим, чем наша страна, потому что в ее случае азиатские и европейские расы перемешались, как никогда раньше.

В России один цветной (принадлежащий к желтым или коричневым расам Азии, а не черный негр) на двух белых. До недавнего времени азиаты и европейцы, как правило, были разделены, белые расы оставались главным образом в Европе, а цветные расы занимали свои собственные древние земли на юге и востоке. Великороссы, составляющие несколько больше половины всего населения, легко доминировали над прочими. Ими были завоеваны такие древние народы, как грузины и армяне на юге, казахи, киргизы и тюркские племена Средней Азии, буряты, монголы и татары в центральной и восточной азиатской России, и даже такие народы как якуты на севере.

До революции азиатам разрешалось следовать своим старинным обычаям и оставаться в прежних регионах обитания без подчеркнутого вмешательства. Я описал, как племена держались особняком и жили, как жили столетиями, еще в 1928 году. Они подозрительно относились к белым, узнав на опыте, что знакомство с ними до добра не доводит.

Все переменилось, как было сказано, когда начали осуществлять вторую коммунистическую революцию в 1929 году. Коммунисты решили, помимо прочих изменений, разрушить и полностью реорганизовать старые обычаи и общественные отношения азиатских племен и рас, и провели задуманные изменения весьма тщательно и систематически. Люди из этих племен попали, волей-неволей, в плавильный котел, и с тех пор там кипит что-то необычное и поразительное.

Русские, насколько я понимаю, уже несколько столетий как смесь Европы и Азии. Много поколений страной правили монголы, и значительная часть белого населения европейской России признает азиатскую кровь в своих жилах. Я слышал, как русская женщина объясняла с улыбкой, что ее предки были татары, часть монгольской расы, оттого у нее высокие скулы. Русские, кажется, не переживают по поводу своей азиатской крови, не больше, чем американцы, если у них индейские предки.

Когда я работал в России, Москву посетил один английский чиновник, всю жизнь проработавший в Средней Азии. Он объяснял моему другу, что русские всегда лучше, чем англичане, находили общий язык с азиатскими расами, и до, и после революции, потому что русские попросту не замечают расовых различий. Англичане, с другой стороны, редко способны поломать барьеры в собственных умах.

Один мой американский знакомый на Дальнем Востоке дружил с монгольским князем, получившим образование в военной школе для отпрысков аристократии в старом Санкт-Петербурге. Князь рассказывал ему, что всегда вспоминает кадетские годы с удовольствием, потому что ни разу не столкнулся ни с малейшим проявлением расовых предрассудков среди русских соучеников. Когда же он поехал в Англию, сказал князь, к нему относились вежливо, но будто к совершенно чужому. Русские же обращались с ним как со своим. Они представляли его сестрам, возили с собой на вечеринки, казалось, вообще не замечая различия в цвете кожи.

Американский негритянский певец, Пол Робсон, несколько раз приезжал в Россию, пока я там был, и наконец, решил оставить двенадцатилетнего сына учиться в Москве. Когда газетчики его спросили, почему так, он ответил, что хочет растить сына там, где ему встретится меньше всего предрассудков против негров только потому, что они негры, и он уверен, что в России подобных проявлений меньше, чем в любой другой стране. Робсон говорил, что раньше поселил сына во Франции, но решил, что в России расовых предрассудков меньше, чем во Франции. Робсон, кажется, пришел к выводу, что предрассудков против цветных рас в России нет исключительно благодаря большевизму. Но, похоже, в России и до революции мало было таких предрассудков, исключение составляли некоторых антисемиты.

Однако не могу говорить с полной уверенностью о дореволюционной России. Точно знаю, что с 1928 года советское правительство энергично проводило в жизнь свои законы, согласно которым малейшая демонстрация расовых предубеждений была преступлением. Я видел, за те годы, что путешествовал среди азиатских племен, что никакое другое нарушение не наказывалось столь же быстро. Собственно, власти даже перегнули палку в этом отношении, и русские старались не вступать в конфликт с представителями национальных меньшинств, потому что знали, что в советском суде им придется худо.

Я уверен, что горнодобывающая промышленность и другие отрасли в национальных республиках отставали, потому что коммунисты решительно следовали инструкции, что местные мужчины и женщины должны занимать, по меньшей мере, половину рабочих мест, а также половину административных постов. Эта инструкция, на мой взгляд, доводилась до абсурда. Мне встречались некомпетентные, невежественные и самонадеянные представители племен на руководящих должностях в администрации рудников и заводов, для которых они совершенно не подходили. Русские подчиненные, которые пытались загладить их ошибки, очевидно, боялись от них избавиться, из-за страха быть обвиненными в шовинизме, что в советских законах — серьезное преступление.

Тот же принцип наблюдался в политической области, и большие регионы проходили через террор или, по крайней мере, задержку в реальном развитии, потому что самые высокие политические посты были отданы неграмотным представителям азиатских племен. Туземные чиновники обычно держали русских секретарей, которые, вероятно, не выпускали контроль из своих рук. Но требуется громадное терпение для того, чтобы иметь дело с такими людьми, особенно после того, как в них пустила корни мысль, что они самые главные, а русские мелкие сошки не посмеют им возражать.

Иногда, как во время последней чистки, московские власти выходили из себя от глупости или откровенной коррупции туземных чиновников, и арестовывали их направо и налево, многих расстреливали, а остальных отправляли в концентрационные лагеря или на принудительные работы. Нелегко помешать азиатам брать взятки, когда они на официальных постах; столетиями взятки были признанной привилегией любой должности в азиатских странах. Но советские власти стараются создать традиции, препятствующие должностной коррупции, и добились некоторого прогресса, прибегая к немедленному наказанию за такие преступления.

Естественно спросить, почему коммунисты, которые теперь управляют всей советской промышленностью, благодаря тому, что контролируют правительство, по всей видимости, работают против собственных интересов государства, назначая так много местных уроженцев на важные посты в национальных республиках, и заполняя новые государственные промышленные предприятия некомпетентной и необученной национальной рабочей силой. Ответ таков: всем так и останется непонятным, к чему стремятся коммунисты в России, если не осознать, что они прежде всего реформаторы.

Как реформаторы, коммунисты хотят изменить мир полностью, переделать его так, чтобы он соответствовал их собственным идеям. Остальной мир за пределами России дал понять, что ему в данное время не хочется преобразований подобного рода. Так что русские коммунисты с 1929 года оставили внешний мир более или менее в покое, но с тем большим рвением бросились исправлять собственное население. По мере того, как разрушается каждая социальная группа, коммунистический главный штаб увеличивает свою власть и двигает реформы еще дальше.

Что касается азиатских республик, коммунисты хотят превратить их в подобие европейских. Они считают, что никакое сообщество не может быть прогрессивным, если там нет индустрии. Сельскохозяйственное сообщество, говорят они, особенно кочевое, всегда останется отсталым, пока там не появится собственный промышленный пролетариат. Как вообще все городские жители, коммунисты презирают жизнь и привычки фермеров. Азиатские племена России занимались главным образом сельским хозяйством; промышленности у них было, а только ручное ремесло. Коммунистические реформаторы толкают их поскорее на путь индустриального развития.

По этой причине они иногда создают в азиатских республиках экономически невыгодные отрасли промышленности, в основном для того, чтобы преобразовать азиатские племена в рабочих и механиков. Коммунисты, очевидно, считают, что оказывают услугу азиатам, вытаскивая их из степей и родных полей, обучая их работе под землей в шахтах или среди машин на фабриках.

В любом случае, азиатские регионы России, с которыми я познакомился за столько лет, в это время изменились практически неузнаваемо. Переход от сельского образа жизни к городскому произошел за поразительно краткий срок. Сотни тысяч, может быть, миллионы азиатов были вытолкнуты к новым видам труда, промышленным, и значительная часть неграмотных научилась читать и писать, для них создали новые алфавиты, новые книги на родном языке, если их раньше не было. Насколько возможно, азиатские племена получили школы, больницы и клиники, библиотеки и театры, как в европейской России.

Коммунисты подчеркивают веру в то, что все расы одинаковы по своим потенциальным способностям, и одна не хуже другой, если им предоставить равные возможности. Придерживаясь такого убеждения, они намерены предоставить равные возможности всем расам и племенам в России как можно раньше. Они распределили имеющиеся фонды на образование, медицину, санитарную профилактику непропорционально, главным образом в азиатские регионы, где этими вопросами пренебрегали.

И азиатские, и европейские жители России почти непрерывно перемешивались все время, что я жил здесь. Во-первых, реорганизация сельского хозяйства привела миллионы людей в промышленность, некоторых добровольно, других принудительно, под полицейским конвоем. Затем власти, как могли, поощряли колонистов переселяться на пустые земли в Сибири, Казахстане и Дальнем Востоке, либо предлагая особые льготы крестьянам и старателям, либо целиком переселяя целые деревни из европейской России. Правительство обладает такой неограниченной властью над народом, что может собрать целые города и снова их установить в другом месте, независимо от того, хотят ли жители переселяться.

Система принудительного труда привела к переброске европейцев в Азию и азиатов в Европу. Некоторые люди из племен, живших вблизи китайской границы, могли быть посланы копать каналы в мерзлоте Арктики или под Москвой. Когда копали канал Москва-Волга год или два назад, жители Москвы иногда приезжали посмотреть. Большое количество рабочих были азиаты. Я узнавал монголов, корейцев, казаков, якутов, татар, армян, грузин, перемешанных вместе в трудовом лагере с различными белыми расами европейской России.

Куда бы ни поехать в России сегодня, везде можно видеть смешение народов. Мне говорили, что и до революции так было, но не до такой степени. Тысячи способных молодых людей и девушек из различных азиатских рас и племен каждой год приезжают в Москву учиться. Университеты и институты Москвы и других крупных городов европейской России наводнены студентами из Азии и Дальнего Востока. Им предоставляют особые льготы и не принимают во внимание недостаток образования. Через несколько лет эта молодежь отправится назад в родные места, учить своих соплеменников европейской цивилизации.

В азиатских республиках то же смешение. Тысячи русских и украинских молодых людей добровольно работают несколько лет в Азии, как первопроходцы, представители своей родной культуры. Другие тысячи европейцев оказались в этом регионе в результате административной ссылки, под принуждением провести пять или десять лет в Азии. Часто семьи ссыльных едут вместе с ними, а их дети могут осесть в Азии. Недавно, чтобы очистить пограничные районы, прилегающие к Финляндии, Польше и другим западным странам, власти переместили десятки деревень целиком на новые земли в Сибири, где им предоставили кредит и материалы для постройки домов и общественных зданий, чтобы начать новую жизнь в Азии.

Сейчас в России, как никогда раньше, азиаты и европейцы сталкиваются в одном сообществе. Уже отмечено значительное число смешанных браков, и предпринимаются суровые меры, чтобы не озвучивались общественные предрассудки против таких браков, а дети получали, по крайней мере, равные возможности.

Советские власти сознательно поощряют такие браки. Они обеспечивают встречи европейской и азиатской молодежи, где только возможно, и советские ученые часто публикуют статьи, что дети от смешанных браков, вероятно, здоровее. Советская экспедиция посетила недавно в Забайкалье Бурятско-монгольскую республику, для изучения группы монголов-полукровок, живших в этой местности с середины девятнадцатого века. Профессор Г. И. Петров, ленинградский антрополог, сообщал: «Антропологическое исследование этой народности смешанной крови, проводимое специально организованной экспедицией, показало, что все они здоровы, физически сильны, плодовиты, одаренны, энергичны, как и следовало ожидать, без малейших признаков „дегенерации метисов“».

Вопрос смешанных браков между белой и цветными расами — один из главных предметов спора в мировоззрениях коммунистов России и национал-социалистов Германии. Как известно, немцы начали «очищать» свою расу, в то время как коммунистические власти в России не менее решительно намерены перемешивать кровь 168 рас и племен без малейших ограничений. Если официальная поддержка и соседство помогут добиться цели, в России через несколько поколений может появиться новая евразийская раса.

Похоже, основание для такой расы формируется. Каждый третий житель — цветной, и у них полное равенство во всех отношениях. Белые в России были подчеркнуто свободны от предрассудков по отношению к цветным расам в течение поколений, если не столетий. Теперь всякая социальная и законодательная дискриминация против смешанных браков сурово запрещается, по закону и обычаю.

Однако, если мои впечатления справедливы, до смешения азиатской и европейской крови в России дойдет еще не скоро. Я замечал, что азиатские народы предпочитают держаться особняком, и никогда не чувствуют себя по-настоящему свободно в компании европейцев. Они приходят на смешанные мероприятия, и многие с удовольствием, но их дружелюбие скорее вопрос политики, мне оно редко казалось искренним. Даже киргизские коммунисты, например, не очень доверяют русским товарищам.

По правде говоря, племена часто относились более дружески ко мне, американцу из-за океана, чем к русским сослуживцам. Они приветствовали меня с распростертыми объятиями и старались превзойти друг друга в гостеприимстве.

Не думаю, что их отношение — свидетельство скрытых расовых предрассудков русских; вполне возможно, что у русских их на самом деле нет. Но азиаты слишком давно научились бояться русских и не доверять им. До революции русские их эксплуатировали, обманывали, обкрадывали, продавали дешевую водку и относились к ним с добродушным презрением. Во время гражданской войны русские конфисковали их продукты и скот, оставляя их голодать; похоже, так себя вели и «Красная», и «Белая» армии.

Потом, когда закончилась гражданская война, и положение почти наладилось, пришли коммунистические реформаторы со своими идеями о разрушении старого азиатского общественного устройства, с новыми обычаями и нравами, которые, как они считали, подойдут азиатам лучше. Коммунисты, как все прочие миссионеры, часто не пользуются любовью тех, кого намереваются спасти. Азиаты до сих пор подозревают, что коммунисты — еще одна группа русских, пытающихся от них что-то получить.

Хотя я этого тогда не знал, последнее поручение треста «Главзолото» я выполнил в январе 1937 года, когда закончил исправление кое-каких трудностей на перспективном новом золотом руднике в Балае, в Забайкалье, недалеко от маньчжурской границы. Большую часть времени и усилий в течение почти девяти лет я отдавал советской золотодобывающей промышленности, а теперь этот, наверное, самый авантюрный отрезок моей карьеры заканчивался, даже без моего ведома.

Жена сопровождала меня в поездке с Урала на Дальний Восток, которая началась в прошлом июле. Мы посетили все значительные золотые рудники вблизи озера Байкал и в Забайкалье, они оказались весьма многообещающими. Мы совершили интереснейшее путешествие по реке Шилке, вдоль которой несколько лет велись горные разработки. В октябре, хотя уже стало очень холодно, мы продолжали инспекционную поездку в области реки Амур и в Якутию, большую северо-восточную провинцию.

Временами температура подала до 60 градусов ниже нуля, но в районах, практически недоступных еще несколько лет назад, построили автомобильные шоссе, и легче ехать по морозу в закрытом автомобиле, чем на грубо сколоченных санях с оленьей запряжкой.

Несмотря на низкую температуру в этих местах, обнаружилось, что можно продолжать разработки и даже драгирование, за исключением самых морозных недель. Установка на обучение местных племен, якутов, монголов и прочих, горному делу оказалась здесь более практичной, поскольку им было легче работать на сильном морозе. Многие из них преуспевали как старатели, по той же самой причине.

Условия в золотодобывающей промышленности тогда были очень благоприятные. Много раз я размышлял, проезжая по рудникам, о несомненном прогрессе с тех пор, как посещал те же месторождения семь лет назад. Были открыты десятки значительных новых рудников, большинство из них механизированные, с цианированием и другими установками, не менее современные и укомплектованные, чем где бы то ни было. Рабочие и инженеры теперь досконально знали свое дело. Помню время, когда работало всего несколько рудников, и то примитивных, когда практически никто из инженеров и рабочих не был знаком с современными процессами.

Мы с женой хотели вернуться в Москву в декабре, уверенные, что все в порядке. Но по дороге я получил известие, что в Балае случилась непредвиденная авария, и немедленно вернулся помочь все уладить. Так что я направился назад в Москву в январе, после девяти месяцев непрерывных поездок и инспекций.

Оказалось, что заслуженного отдыха не получится. В Москве меня ждали печальные новости, что в медно-свинцовом тресте, от которого мы избавились в 1932 году, произошел крупный акт вредительства. Риддерский свинцово-цинковый рудник на юге Казахстана, сказали мне, находится в критическом состоянии, и мне приказали поторопиться и посмотреть, что можно сделать.

Я уже рассказывал, как реорганизовывал тот самый рудник в 1932 году, и что там обнаружил, когда вернулся в 1937. Несомненно, в высших эшелонах произошло вредительство, и рудник, один из самых ценных в мире, был почти потерян. Спасение его заняло у меня несколько месяцев, и это оказалось последним моим поручением в России.

Рудник раньше был собственностью российской императорской фамилии, как многие другие ключевые рудники в России; его разработку начали в 1910 году британцы, получившие концессию добывать там свинец, цинк и золото. Они построили железную дорогу длиной сто двадцать километров, и уже установили современные машины и сконструировали обогатительную фабрику по последнему слову техники, когда война и революция помешали их планам.

Дорогая фабрика так никогда и не пригодилась, поскольку сильно пострадала во время революции и гражданской войны. Когда большевики взяли рудник под свое управление, они потратили громадные деньги на новое оборудование, большая часть которого была испорчена или совершенно погублена из-за невежества и преднамеренного саботажа. С точки зрения затрат было бы проще, если бы рудник разрабатывали иностранные концессионеры. Русские получили бы не меньше, чем при нынешнем режиме, если не больше, и вряд ли столько ценной руды было бы утрачено. Но несмотря ни на что, рудник был такой богатый, что оставался источником значительного дохода для коммунистов.

В определенном отношении, сложилось неудачно, что последние месяцы в России я провел, работая на медно-свинцовый трест; некоторым управляющим я никогда не доверял, они, по-моему, были откровенные вредители. Я бы предпочел, чтобы мое последнее поручение, как и первое, было от треста «Главзолото», с которым связаны неизменно светлые воспоминания. Если бы все время в России я работал на «Главзолото», мой рассказ был бы куда приятнее.

Однако, повествование о советском золоте, прежде всего. Меня нанял Серебровский, я работал на него, находясь в России, а его главный интерес в тот период заключался в золоте. Вылазки на медные и свинцовые рудники принесли мне одни неприятности, и Серебровский никогда не контролировал добычу этих металлов так же, как золота. Трест «Главзолото» можно, не отклоняясь от истины, назвать его созданием, а мне следует довольствоваться характеристикой «правой руки».

Мое описание советской золотодобывающей промышленности намеренно осталось поверхностным. Советские власти сами очень скрытны, когда дело касается деталей в этой отрасли индустрии, и я не желаю публиковать факты, которые могут вызвать у них раздражение. Это несущественно для целей данной книги.

В последнее время стало модно, поскольку Советы так быстро развивают золотодобывающую промышленность, строить догадки об объеме добычи золота. Никогда не мог понять, почему советское правительство не опубликует эти цифры, как другие государства. С моей точки зрения, тут нет причин ничего засекречивать. Но у советского правительства есть какие-то неявные мотивы держать информацию в секрете и, поскольку я работал на государство как специалист, с моей стороны неэтично раскрывать эти цифры, хотя я и знаю их по работе.

Однако нет вреда в том, чтобы подтвердить, по моим собственным сведениям: Советы справедливо утверждают, что они на втором месте в мире. Я наблюдал, как они поднимались на эту ступень в течение нескольких лет, обгоняя Соединенные Штаты и Канаду, так что их превосходит только Южная Африка. И не вижу причин, почему бы им не занимать это место неопределенно долго. По собственным наблюдениям я знаю, что Советы могут очень существенно повысить золотодобычу в ближайшем будущем, если захотят.

Я читал статьи в американских журналах, доказывающие, что Советы достигли предела золотодобычи, поскольку резервы у них невелики. Неправда. В последние два-три года старатели открыли значительные новые россыпные месторождения. Мне лично известны, по крайней мере, десять больших жильных месторождений и несколько десятков поменьше, нанесенные на карты и ожидающие разработки.

За последние год-два в России мне показалось, что советское правительство не форсирует темпы роста золотодобычи так же энергично, как раньше. Они намеренно понижают темпы роста, и капиталовложения в трест «Главзолото» уменьшились. Я не совсем понимал цель такой политики, но полагал, что правительство следует обычному подходу и перераспределяет доступный капитал, а угроза войны в Европе и Азии заставляет государство выделять больше денег на армию и производство вооружений.

Однако Герберт Эллистон, редактор финансового отдела «Кристиан Сайенс Монитор», дал правдоподобное объяснение, комментируя написанные мной журнальные статьи. Мистер Эллистон посмотрел на ситуацию с финансовой точки зрения, с этой областью я мало знаком. Он объяснил гораздо эффективнее, чем мог бы я, почему советское правительство предпочтет в будущем развивать золотодобычу медленнее, что и началось за последний год моего пребывания в России. Если так оно и будет, объяснил мистер Эллистон, то правительство разумно соблюдает свои интересы.

С тех пор, как Советы начали промышленную золотодобычу в 1927 году, указал мистер Эллистон, их выработка стала главной непредсказуемой величиной на мировом рынке золота. За несколько лет они выбились на второе место в мировом производстве, и эксперты яростно спорят, могут ли они продвинуться вперед и действительно обогнать южноафриканское производство к 1940 году, как утверждают Серебровский и другие. Соединенные Штаты, единственное государство, которое платит фиксированную цену за золото, и Великобритания, присоединившаяся с конца 1936 года к поддержанию цены золота за счет обширных закупок, естественно, чрезвычайно заинтересованы в том, что Советы собираются делать со своим золотом.

Мистер Эллистон задается вопросом: «Предположим, далее, что советские рудники будут все так же сыпать золотом. Что тогда? При отсутствии дальновидной политики со стороны двух покупателей, направленной на его перераспределение, они будут насыщены металлом… Арктические рудники, работающие при 60 градусах ниже нуля, будут выкапывать золото лишь затем, чтобы его снова зарывали среди голубых холмов Кентукки».

В 1929 году, вспоминает мистер Эллистон, эксперты говорили, что русское золото спасет мир, поскольку были убеждены, что его начинает не хватать. Теперь они говорят, что русское золото представляет главную опасность. Если американцы и британцы перестанут покупать золото, рынок, вероятно, обрушится, и снова наступит период финансового хаоса.

Мистер Эллистон затем особо подчеркивает, что советское правительство, потенциально крупнейший продавец золота, столь же заинтересовано в поддержании его цены, как и два главных покупателя. Производство золота стало чрезвычайно важным для советской экономики, позволяя Москве покупать на Западе то, без чего в противном случае пришлось бы обходиться, или платить продукцией, имеющей большую общественную значимость. Поэтому, утверждает мистер Эллистон, Советы вряд ли наводнят рынок золотом или сделают что-то для подрыва мировых цен.

Хотя подобные вопросы за пределами моей компетенции, этот аргумент представляется мне разумным, и, вероятно, дает объяснение, до некоторой степени, почему Советы не торопятся в последнее время форсировать производство золота. Советы, конечно, много потеряют, будучи не в состоянии получить хорошую цену за свое золото, если золото потеряет стандартную стоимость. Они осуществили громадные вложения капитала и усилий в золотодобывающую промышленность, начиная с 1928 года, и это одна из причин, по которым миллионы советских мужчин, женщин и детей ощущали нехватку еды и одежды, не говоря уж о всяких мелочах. Это потому, что за технику и установки, а также помощь иностранных инженеров в золотодобывающей промышленности платили сельскохозяйственной продукцией в течение того периода, когда сами русские испытывали дефицит продуктов.

Сталин и его единомышленники, очевидно, считали эти жертвы необходимыми ради золота, не только из-за покупок, которые можно будет делать на золото за рубежом, как только его добудут из-под земли, но также ввиду его потенциальной пользы в случае войны.

Годами российские лидеры основывали все свои действия на убеждении, что скоро они будут вовлечены в войну. Они, надо полагать, начали создавать большой золотой запас, чтобы укрепить военное положение. Если золото потеряет стандартную стоимость, ценность их золотого запаса, разумеется, упадет до небольшой доли от нынешней.

Однако, мне кажется, что Советы могут защитить цену золота на мировом рынке, не прекращая развитие золотодобывающей промышленности с той же скоростью, что и в прошлом. Даже возможно, что они могут попытаться догнать Южную Африку к 1940 году, как не один раз упоминали советские газеты.

Советы контролируют свою экономику куда тщательнее, чем любое другое правительство, поскольку нигде более государство не является владельцем и управляющим всей экономики страны. Мне кажется, что Москва может и дальше наращивать производство золота, не нарушая мировых цен, если станет сохранять большую часть золота в виде резервов внутри России, а на мировой рынок выпускать его очень осторожно.

Я предполагаю эту возможность, потому что советский трест «Главзолото» имеет и другие цели, не только производство золота. Я раньше указал, что одной из главнейших целей с самого начала была колонизация золотоносных регионов. Сталин и его помощники были заинтересованы главным образом в использовании золотой лихорадки и других способов для открытия Дальнего Востока и приграничных районов Казахстана, чтобы уменьшить японскую угрозу. Производство золота было лишь побочным расчетом.

Весь 1936 год, пока я ездил по отдаленным золотоносным участкам и навещал лагеря старателей и арендаторов, а также рудники под непосредственным управлением треста «Главзолото», я находился под впечатлением ярких свидетельств, что золотая лихорадка, может быть, первый раз за всю историю, постоянно находилась под строгим контролем. Ни один из участков не был открыт без исчерпывающего знания и активного участия правительства; каждый из надеющихся на удачу старателей, энергичных арендаторов и активных горняков был, прямо или косвенно, служащим государственного треста, который осуществлял надзор и контроль над всем движением.

Инструментами контроля, если можно так выразиться, были геологи. В предыдущей главе я указал, что положение советского инженера не особенно приятно, он находится между молотом и наковальней воинственно настроенного рабочего и надоедливого коммунистического политика. Но положение советского геолога — другое дело. Могу понять, почему они больше довольны судьбой, чем инженеры.

Функция геологов в тресте «Главзолото» та же, что и везде — в добыче золота. Их занятие — сообщать о новых открытиях и заявках. Они должны также внимательно изучать, оценивать и полностью исследовать каждое новое открытие и дать представление о его будущей ценности.

Советские геологи — государственные служащие, как и инженеры, но их жизнь полегче, потому что они меньше связаны с производством и не так задерганы плановой экономикой. Они располагают большей свободой изысканий и исследований, в некоторых отношениях, чем в Соединенных Штатах или других странах. Если государственный геолог на Аляске, например, хочет исследовать жилу, проходящую через несколько участков, находящихся в разной собственности, он может столкнуться с трудностями при получении разрешения. Владельцы заявленных участков, при желании, могут отказать ему в разрешении. Советский геолог просто король по сравнению с ним. Он может изучать все, что желает, даже не спрашивая разрешения у старателей или арендаторов. Он может остановить производство, если хочет, пока проводит исследования.

Советские геологи, по крайней мере, в тресте «Главзолото», могут определять будущую ценность и размер рудного пласта целиком, могут появляться в любое время на участках, отведенных старателям и арендаторам. Геологи должны соблюдать интересы государства, как и наши государственные геологи, но советские могут игнорировать интересы отдельных лиц, если решат, что это полезно в государственных интересах.

Такому же постоянному контролю подвержены горняки, операторы обогатительных фабрик, старатели, арендаторы и все, кто принимает участие в советской золотой лихорадке и последующем развитии больших рудников и заводов в открытых районах. Трест «Главзолото» — единственный «капиталист» во всей этой отрасли промышленности, и управляет ею так, как «совет директоров» — главный штаб Коммунистической партии — считает нужным.

Советская золотая лихорадка — безусловно, самая степенная золотая лихорадка в истории, не потому, что мужчины и женщины, захваченные ею, неизбежно лучше, чем те, кто принимал участие в предыдущих, а потому, что трест «Главзолото», как агент советского правительства, осуществляет полный контроль не только над всей землей и подземными залежами руды, не только над всей добывающей техникой и обогатительными установками, не только над всеми магазинами и ресторанами, но также надо всеми людьми. Если старатель или арендатор вызывает недовольство треста, он может сразу искать другое занятие. Когда он попадает в черные списки треста, ему конец.

И трест «Главзолото» располагает армией тех, кого мы назвали бы социальными работниками, что помогают рабочим на его рудниках и заводах, а также старателям и арендаторам. Эти социальные работники погрубее наших; у них свои собственные идеалы, иногда разумные, иногда не очень, направленные на то, что всех перевоспитать. Советские социальные работники обладают немалой властью, и могут вносить в черный список мужчин и женщин, не подходящих под их стандарты поведения. С помощью самого треста и коммунистических политиков вместе с полицией, они присматривают за тем, чтобы золотая лихорадка оставалась самой организованной в истории.

В советской России богатому человеку не просто потратить свои деньги. Один мой друг в Москве целый вечер расспрашивал русского дирижера джаз-оркестра, у которого, говорят, самые высокие доходы в стране, как он тратит деньги. Тот признал, что гораздо проще зарабатывать деньги, чем их тратить. В то время он разъезжал по Москве в потрепанном американском дешевом автомобиле, выпущенном несколько лет назад. Он сказал, что долго пытался купить машину получше, но не смог. У него пачки советских бумажных денег, но власти никак не занесут его в список достойных получить новую советскую машину, одну из немногих, и не обеспечивают никакого способа получить иностранную валюту, чтобы купить автомобиль за рубежом.

Этот дирижер живет с семьей в одной из лучших московских гостиниц, но признается, что ему пришлось воспользоваться знакомством, чтобы туда попасть. В гостинице всегда нехватка мест, как везде в Москве, и ни за какое количество бумажных денег дирижер не получил бы номеров, если бы не разрешение от некоего влиятельного коммунистического политика.

У него нет возможности покупать дорогие вещи, как электрический холодильник или хорошую радиолу, потому что в советских магазинах нет импортных товаров, а советские фабрики редко изготавливают первоклассные изделия и никогда не выпускают достаточно, чтобы удовлетворить спрос. Его жена должна стоять в очереди, как другие женщины, чтобы достать что-нибудь из одежды, что есть в продаже. Дирижер сказал, что он не может избавиться от всех заработанных денег, так что раздает их родственникам, и кладет, что останется, в государственную сберегательную кассу. Но ему это не нравится, потому что сберкасса выплачивает 4 процента, что лишь увеличивает его доход.

Трест «Главзолото» до определенной степени помогает своим богатым старателям и арендаторам. Принадлежащие ему магазины импортируют больше иностранных товаров, чем любые другие в России. Также они в состоянии достаточно быстро получить советские товары, вроде пианино, велосипедов, радиоприемников и тому подобных, которые в России представляются большей роскошью, чем практически везде. Золотоискатели не только получают больше денег, чем их знакомые на других работах; они могут также покупать на свои деньги то, что другие не могут купить ни за какую цену.

Но если найдено особенно богатое месторождение, советскому старателю так же трудно избавиться от денег, как тому дирижеру, а копить они не желают, потому что большинство из них не особенно верят в устойчивость денег, из-за печального опыта инфляции. После покупки немногих доступных дорогих вещей им приходится раздумывать, куда бы потратить свои доходы.

Для них не легче, чем для обычных людей, получить разрешение поселиться в Москве и других крупных городах, которые так забиты, что новым жителям приходится получать разрешение от полиции, а полиция не позволяет, если не предъявлена веская причина, почему именно этот город. Некоторые, может быть, хотели бы пожить на курортах, в Крыму или на Кавказе, но путевки обычно резервируются для привилегированных рабочих или государственных служащих и управляющих.

Советские социальные работники прилагают усилия, чтобы убедить удачливых старателей тратить свои деньги на общественные нужды. Во время краткого наезда в Москву в 1936 году, я встретил ветерана-старателя, представителя артели из трех человек, которые недавно открыли «карман» в рудной жиле, что принес им сумму, эквивалентную 800000 бумажных рублей, зарплате среднего рабочего примерно за триста лет.

Тот спросил меня, не смогу ли я ему помочь: купить самолет и нанять пилота. Я спросил, какого черта ему понадобился самолет. «Ну, — объяснил он, — вы же знаете наш рудничный поселок. Очень прогрессивный. Недавно мы основали авиаклуб, будем помогать государству учить пилотов, если вдруг война. А самолета нет, инструктора нет. Так что мы с товарищами договорились оплатить самолет и пилота, если получится».

Седеющий старатель и его два партнера потратят весьма немалую часть своих денег на свой план. Но они намерены так поступить, частично потому, что деньги все равно некуда тратить, а частично потому, что им внушили гражданское чувство, как оно называется у нас.

Последние месяцы работы в России я провел на рудниках южного Казахстана, на границе с китайской провинцией Синьцзян, где впоследствии разыгралась одна из величайших политических драм нашего времени, если газетные сообщения правдивы.

Я не претендую на роль эксперта в международной политике — но познакомился за десять лет с пограничными регионами между Россией и Средней Азией, и, конечно, слежу за политическими событиями в этой части света с особым интересом. Я накопил кое-какой опыт, что может пролить свет на то, что происходило в Средней Азии с тех пор, когда я покинул Россию летом 1937 года.

Судя по статьям и книгам об этих местах, что я читал, мне кажется, что слишком мало писателей понимают: Советская Россия — прежде всего азиатская страна. Особенно европейские писатели интересуются Россией лишь постольку, поскольку она влияет на Европу. Мне представляется, что влияние России на Азию окажется куда важнее, чем на Европу или вообще где бы то ни было.

Даже географически Россия располагается большей частью в Азии. Если посмотреть на карту России, видно, что лишь небольшая часть страны находится в Европе. Азиатская часть простирается на всю карту, и ее действительный размер можно вообразить, только сопоставив с картой другой большой страны, например, Соединенных Штатов.

Туристы, заезжающие в Москву и Ленинград из Европы, а затем спешащие обратно в Европу, не в состоянии получить реальное представление о России, по-моему, потому что не выходят за пределы европейской России. Едущие с Дальнего Востока понимают лучше. Экспресс везет их от Владивостока днем и ночью семь суток, прежде чем они достигнут Уральских гор, границы между Азией и Европой. Затем, еще через двое суток, они окажутся в Польше. Путешественники, проехавшие этим путем, по крайней мере понимают, что Россия лежит главным образом в Азии.

Я убежден, по воспоминаниям о России и советских людях, что они все больше и больше глядят в сторону Азии, не Европы. Азиатская часть их страны не только куда крупнее, но и несет больше надежд, эта часть еще не заполнена людьми, не застроена, и содержит крупнейшие естественные богатства на земном шаре, полезные ископаемые и многое другое.

Открытие азиатской России, с помощью золотой лихорадки и десятков подобных приемов для ускорения колонизации и эксплуатации, находилось под личным присмотром и жестким контролем Иосифа Сталина, если верить свидетельствам советских газет и журналов. Сталин по национальности грузин, это одна из старейших рас на Ближнем Востоке. Он не раз с гордостью подчеркивал, что считает себя азиатом. И я убежден, по собственным наблюдениям, что он, вероятно, более заинтересован в Азии, чем в Европе.

Сейчас уже стало очевидно, что Сталин — первоклассный строитель империи. Он никогда не обижался, если советские писатели сравнивали его с Петром Великим, величайшим из царей — создателей империи.

Несколько лет назад имперские тенденции Сталина вызывали немалую нервозность среди маленьких европейских стран, когда-то бывших частью России, но сумевших отделиться во время революции. Недавно, однако, маленькие страны утратили нервозность и стали проявлять дружелюбие к России, хотя их правительства предубеждены против коммунизма. Они больше не выказывают страха при мысли о русском вторжении.

Почему? Некоторые зарубежные наблюдатели отвечают: «Потому что Советская Россия хочет мира, страны это знают». Наблюдатели негодуют, когда высказывается мнение, что Сталин — строитель империи. Мне кажется, что его замыслы именно таковы, но он нацелен на азиатскую империю. Он не показывает интереса к расширению на запад, но он и его единомышленники проявляют отчетливую тенденцию к расширению на восток. Сталин открыто объявил о своем решении не только держаться за огромную неразвитую империю, которая у России уже есть в Азии, но и сохранить русское влияние в больших приграничных странах Средней и Восточной Азии, как Внешняя Монголия и Синьцзян.

Перед поездкой в Россию в 1928 году я редко слышал об этих громадных регионах Средней Азии, и, полагаю, средний американец до сих пор о них не слышал. Но это колоссальные территории, в несколько раз превышающие большинство европейских стран, и они могут оказаться богаче природными ресурсами, чем сейчас подозревают.

Возьмем для примера провинцию Синьцзян. Номинально это часть Китая, но фактически находилась под управлением независимых правителей в течение целых поколений. Ее торговля зависит главным образом от России, потому что она не соединена с остальной частью Китая железными или автомобильными дорогами, в то время как в Россию ведет целый ряд хороших путей.

Провинция охватывает 550000 квадратных миль, почти в три раза больше территории Германии. Она лежит так далеко от морского побережья, отрезана от всего мира высокими горами, там нет железных дорог и шоссе, в результате она так и не развилась по-настоящему. Тем не менее, у меня есть веские причины полагать, что Синьцзян сказочно богат неразработанными полезными ископаемыми.

Частью моей работы для советского правительства было исследование значительных районов Алтайских гор, проходящих по южному Казахстану и далее через советскую границу в Синьцзян. Я обнаружил, что горы богаты многими минералами, помимо золота, и Советы уже начали разработку в нескольких местах. Но исследование убедило меня, что самые богатые залежи минералов в Алтае лежат, вероятно, с китайской части границы, в Синьцзяне. За последние годы русские посылали ряд «советников» в Синьцзян, военных и не только, и можно предположить, что советские геологи тщательно исследовали Алтайские горы с китайской стороны границы и знают правду о том, что я могу только оценить.

К северо-востоку от Синьцзяна вдоль советской границы находится так называемая «Народная республика Монголия». Вот действительно никому не известная земля — за исключением русских и монголов, которые ее заселяют. В последнее время больше никому не разрешалось ездить в Монголию. Сам я никогда не пересекал советско-монгольскую границу, хотя немало поездил вдоль нее и разговаривал с монголами.

Отношения Москвы с Внешней Монголией гораздо яснее, чем с Синьцзяном. Монгольская республика находилась под протекторатом Москвы с 1924 года, когда мятеж, возглавляемый прорусски настроенными монголами, свергнул тогдашнее китайское правительство. Сталин объявил в 1935 году, что Советская Армия будет защищать Внешнюю Монголию, если на нее нападут. Напасть, конечно, могут только японцы. Внешняя Монголия еще крупнее, чем Синьцзян. Она охватывает более миллиона квадратных миль, около трети территории Соединенных Штатов, при населении менее миллиона человек. Ее жители — кочевники, потомки тех монголов, что завоевали большую часть Азии и Европы несколько столетий назад. Они кормились стадами, как русские азиаты-кочевники, которых я описал. Но в последнее время, с российской помощью, они начали постепенно развивать индустрию и горнодобывающую промышленность у себя в стране, и Внешняя Монголия также может оказаться куда богаче, чем ожидалось.

Я сопоставил собственные наблюдения в азиатской России с прочитанным и слышанным мной от русских с куда большим опытом, стараясь понять, что сейчас происходит в глубине Китая и Средней Азии. Мне кажется, что события там, находящиеся далеко от большинства газетных корреспондентов или писателей всякого рода, возможно, не менее важны, чем сражения между японцами и китайцами в Восточном Китае, или многие европейские события, которым больше уделяют внимания в газетах.

Насколько я себе представляю, эти регионы Азии, внутренние провинции Китая и страны, прежде зависимые от Китая, как Синьцзян и Внешняя Монголия, могут стать полем сражений между двумя великими нациями с имперскими тенденциями: Японией и Россией. Другая великая империя, Великобритания, примет участие в борьбе, с целью защиты своих обширных азиатских владений; в то время как у французского правительства также есть интересы, относящиеся к Индокитаю.

Иосиф Сталин, похоже, развернулся к Азии еще резче с того времени, когда был раскрыт большой коммунистический заговор против него в 1936 году. Безжалостное подавление заговора и его лидеров, включающих многих значительных революционеров-коммунистов, ослабило сталинское влияние на социалистов и лейбористов в Европе, а вероятно, и его собственный интерес к европейским делам. Оно безусловно ослабило его европейскую армию, разрушив генеральный штаб.

Так что Сталин повернулся спиной к Европе, если можно так выразиться, и развернул советских людей вместе с ним, повернувшись к Азии. В России мне говорили понимающие люди, что советская полиция специально очищала почти все пограничные регионы между Европой и Советской Россией, перевозя целые города и деревни из этих регионов в Сибирь или другие неосвоенные области, где они начинали жизнь сначала. Русские, таким образом, создают широкую ничейную полосу вдоль европейских границ, которую можно надежно укрепить, протянув проволочное заграждение под током и колючую проволоку, сделав ее настолько непроходимой, насколько позволит современная технология.

Правительство пытается обезопаситься от вторжения с запада. Но в то же время оно успокаивает европейские нации, особенно маленькие приграничные нации, у которых больше причин бояться России, чем у России причин бояться их. Видя, что границы плотно запечатаны, соседние правительства довольны, ведь они хотят лишь, чтобы Россия их оставила в покое.

Но в Азии русские не устанавливают такого же карантина вдоль своих границ. Правда, границы и в Азии строго охраняются, как и в Европе. Некоторые из наших золотых рудников в пограничной зоне, как ее называют советские власти, и рабочим приходится получать специальные пропуска от полиции, чтобы там жить и работать, и возобновлять их довольно часто. Перед тем, как выдать такой пропуск, полиция исследует предыдущие записи о рабочих, чтобы удостовериться, что они не относятся к той или иной группе, от которой можно ожидать враждебности к советскому правительству.

Но русские носятся, как охотничьи собаки, в странах за азиатскими границами, не остаются пассивными, как в Европе. Целые автопарки грузовиков ездят по шоссе в Синьцзян и Внешнюю Монголию. Монголия вообще рассматривается практически как часть России, за исключением того, что с ней обращаются лучше, чем с большинством советских регионов.

В этой связи, один мой русский знакомый, работающий на московской фабрике трикотажных изделий, однажды заметил с горечью, что вся продукция фабрики отсылается во Внешнюю Монголию. «Говорят, мы должны ублажать Внешнюю Монголию, иначе им взбредет в голову покупать товары где-нибудь еще, — объяснял он. — Так что будем посылать монголам свои лучшие изделия, а нам придется обходиться тем, что осталось».

Сталин и его единомышленники разработали весьма ловкий прием для приспособления Коммунистической партии к нуждам азиатского империализма. Партийные секретари в различных азиатских областях, и внутри, и за пределами советских границ, становятся боссами в своих областях, потому что за ними полная сила Москвы. Иногда довольно трудно отличить положение коммунистических секретарей в азиатских районах и губернаторов в довоенной России, если правда то, что я про них читал.

Два или три года назад я ехал из Москвы в восточную Сибирь на транссибирском экспрессе. Энергичный молодой монгол вошел в мое купе и спросил, не найдется ли у меня колоды карт. У меня была с собой, и он попросил одолжить ее ненадолго, объяснив, что жена первого секретаря Коммунистической партии Внешней Монголии едет на том же поезде и хочет разложить пасьянс. Она возвращалась, посетив Москву.

Каждый день он приходил одалживать карты, поскольку во всем поезде оказалась только одна колода, и мы несколько раз беседовали. Он рассказывал с усмешкой, что его начальник — «Сталин Внешней Монголии», который постепенно приобретал такую же власть в своем регионе, что и Сталин в России. Монгольские коммунисты совершали поначалу ошибки, объяснял он, пытаясь произвести слишком много реформ, их бы вышвырнули из страны, не вмешайся Россия. Но они научились на своих ошибках и теперь движутся осторожнее, так что люди больше ими довольны. Он объяснил, например, что не стоит и пытаться покончить с буддистскими священниками во Внешней Монголии, пока священников больше, чем коммунистов.

В поездах-экспрессах из азиатской России постоянно встречаются азиаты, партийные секретари и чиновники, направляющиеся в Москву. Они путешествуют с помпой, так же как их жены и родственники. В Москве их принимают на славу и везут в Кремль к лидерам правительства. Даже на американца производит впечатление визит в Кремль, и можно себе представить, что о нем думают простодушные азиаты. Они возвращаются домой, рассказывая своему народу, как богата и могущественна Москва, и порвать с Москвой собираются не больше, чем индийские раджи — покончить с британской властью в Индии.

Если же партийные должностные лица не ладят с Москвой, то быстро оказываются за дверью. Московский суд над заговорщиками в марте 1938 года показал, что случается с азиатскими коммунистическими лидерами, которые подумывают о независимости. В данном случае, люди, много лет бывшие деспотическими правителями в крупных регионах азиатской России, были поставлены к стенке и расстреляны. Таков был официальный подход. А когда снимают главного — первого партийного секретаря — вся политическая машина, которую он создал, уходит вместе с ним. Сотни, иногда тысячи должностных лиц потеряли работу, если их не расстреляли, не посадили в тюрьму или не сослали.

За пределами советских границ, во Внешней Монголии русские поддерживают свое влияние с помощью того же инструмента, что и в их собственных азиатских регионах, то есть Коммунистической партии. Но в Синьцзяне, насколько мне известно, нет сильной коммунистической партии. Вместо этого русские посылают советников военному губернатору Синьцзяна, китайскому военному-политику, который понимает свою выгоду. Он сотрудничал с русскими много лет. Они ему помогли подавить не один мятеж. Не знаю, реформатор ли он, вроде советских коммунистов, но, во всяком случае, достаточно умен, чтобы держаться русских.

Сталин и его единомышленники, строители империи, очевидно, несколько лет ожидали, что японцы рано или поздно нанесут удар, пытаясь создать свою империю на азиатском материке. Я видел, за десять лет в России, что сделал коммунистический главный штаб, чтобы сдерживать Японию, насколько это касалось российских интересов. Прежде всего, русские построили оборонительную линию вдоль маньчжурской границы, столь же хорошо укрепленную, что и создаваемая сейчас на европейской границе. Они создали мощную специализированную армию на Дальнем Востоке, почти совершенно независимую от армии в Европе. Этим способом им удалось предотвратить японское нападение на их собственные дальневосточные территории, богатые природными ресурсами любого рода.

Я слышал, будто бы советское население на Дальнем Востоке недовольно до того, что будет приветствовать японское вторжение. Неправда. Я разговаривал с сотнями советских граждан вблизи рек Амур и Шилка, и во всех рудничных районах в Забайкалье. Многие из них не обожают слепо Советскую власть, но предпочитают ее японской. Они помнят японскую оккупацию восточной Сибири; японцев заставили уйти лишь в 1922 году. Японские военные так жестоко себя вели во время оккупации, что нажили себе врагов в советских жителях на поколения вперед.

Один пожилой старатель, работавший на реке Шилке, рассказывал мне, что видел при японцах. По его словам, японский гарнизон стоял рядом с городом, где он жил во время оккупации. Офицеры в этом гарнизоне, во внеслужебное время, брали оружие и шли на сопки, окружающие город. Там они сидели, стреляя в упор по людям, идущим на улицах, и радовались, когда попадали. Инциденты подобного рода вызвали у людей в восточной Сибири желание стать в борьбе с японцами на сторону русских, пусть даже коммунистов.

Русская предусмотрительность, в сочетании с развитием событий на международной арене, заставила японцев повернуться от советских территорий к Китаю. Японцы решили, что Китай им достанется легче, нежели советский Дальний Восток. У русских мощные укрепления вдоль маньчжурской границы и, похоже, вдоль границ Внешней Монголии тоже, плюс большой воздушный флот. Что касается защиты своей территории, им нужно только оставаться на месте. Но как строители империи, они стоять не желают. Они начали вмешиваться в драку Японии с Китаем.

Японцы, конечно, планировали кампанию в Китае в течение ряда лет. Их план состоит в том, чтобы захватить столицу, все порты, все железные дороги и основные реки, что современная милитаристская держава может сделать без особого труда, поскольку китайская регулярная армия может обеспечить лишь временное сопротивление.

Поэтому китайское правительство отступало все дальше и дальше вглубь страны, в те провинции, куда то же самое правительство ранее загнало китайских коммунистов. Эти внутренние провинции и регионы, даже названия которых не известны большинству людей, включая китайцев, таким образом, стали ареной борьбы за выживание того, что осталось от китайского правительства.

Со своих позиций русские и британцы одинаково заинтересованы в том, чтобы китайское правительство осталось, как будущая угроза главенствующему положению Японии в Китае.

Что может произойти в отдаленных внутренних местностях Средней Азии, под номинальным контролем китайцев? Вполне вероятно, произойдет то же, что и в азиатских регионах России. Китайское правительство, отрезанное от побережья, рек и железных дорог, начнет развивать внутренние регионы, строить железные и автомобильные дороги. И в самом деле, уже сообщают, что строительство началось, с помощью русских на севере, а британцев — на юге.

Достоверные сообщения в заслуживающих доверия газетах утверждают, что провинция Синьцзян объединяется с прилегающими к ней китайскими провинциями в северо-восточную область Китая, под главенством китайского правительства, с помощью русских. Правительство, похоже, скоро окажется под влиянием китайских коммунистов, как и правительство Внешней Монголии оказалось под влиянием монгольских коммунистов. А коммунисты, если понимают свою выгоду, будут обращать самое пристальное внимание на инструкции из коммунистического главного штаба в Москве.

Так что русские, как делали и до революции, будут продолжать проникновение в Азию. У них теперь другие правители и непохожие идеи, но они разделяют с прежним российским правительством побуждение создать для себя империю в Азии.

Азиат Сталин, кажется, поворачивается спиной к Европе, насколько возможно. Европа и так плотно заселена, уже цивилизована и застроена, и горда, и кипит соперничеством и ненавистью. Но российская часть Азии, вместе с обширными прилежащими внутренними провинциями и зависимыми странами поверженного Китая, почти пуста и гораздо богаче природными ресурсами, чем предполагали еще несколько лет назад.

Вот — сырье для великой новой империи, и русские деловито закладывали ее основы в течение тех лет, что я работал в азиатской России. Они ушли из северной Маньчжурии, под давлением японцев, потому что были плохо подготовлены к войне. Но когда японцы через год принялись давить на Внешнюю Монголию, русские уже чувствовали достаточную силу, чтобы бросить вызов японцам, и те отступили.

Теперь японцы поставили свое будущее на карту вторжения в Китай. Для русских это означает, что их империя вне опасности. Но они не станут полагаться на везение. Они проследят, чтобы японцы застряли в Китае, усиливая китайское правительство, вытесненное во внутренние провинции, где только Россия может оказать им реальную поддержку. Помощь России, устроительницы империи, принимают в Китае все классы общества, ранее считавшие неприемлемым содействие коммунистической державы. Россия, таким образом, обеспечит себе время, необходимое для эксплуатации и разработки ее громадных, потенциально процветающих азиатских земель, почти незаселенных и даже неисследованных еще несколько лет назад.

За последний год в России я бывал в Москве два или три раза краткими наездами. Нас приглашали на различные приемы в американском сообществе, и я обнаружил, что московские американцы без конца обсуждали русские процессы заговорщиков, начавшиеся в августе 1936 года и повлекшие за собой сотни тысяч арестов во всех частях России.

Обсуждения очень занимали меня, когда я возвращался из азиатской России, где общался исключительно с советскими гражданами по целым неделям и месяцам. Американцы, и дипломаты, и газетчики, питали самые разнообразные мнения. Они яростно спорили, горячились и пытались друг друга перекричать. Настоящее развлечение.

Контраст между группами американцев и русских в то время был ужасный. Охота на заговорщиков в национальном масштабе, естественно, куда больше непосредственно касалась русских, чем американцев, но русские ничего не обсуждали. И в домашней обстановке, и на публике они все повторяли официальные объяснения, опубликованные в советских газетах, и расхождения во взглядах не было никакого. Русские никогда не знают, вдруг кто-то из знакомых окажется полицейским агентом, так что они больше не обсуждают ничего такого, если присутствует другой советский гражданин. Иногда они позволяют себе высказать свое мнение в беседе с иностранцами.

Московские американцы разделились примерно поровну, пытаясь понять, были процессы о заговоре сфальсифицированы или нет. Я слушал их дебаты по этому поводу. Некоторые доказывали, что никакого заговора не было, что обвиняемые на этих процессах ни в чем не провинились, только критиковали Сталина и его действия, и что их подвергли пыткам, чтобы получить признания в преступлениях, которые они не совершали.

Но большинство американцев, посещавших процессы, не были так уверены, что свидетельства целиком ложные. Особенно после второго процесса, в январе 1937 года, некоторые из говоривших о подтасовке фактов перешли на другую сторону и решили, будто действительно был крупный заговор, хотя придерживались мнения, что не все свидетельства на суде были искренни.

Некоторые из американцев были хорошие полемисты. За последние два-три года шпиономания в России изолировала иностранных дипломатов и корреспондентов от советского общества, так что им мало что оставалось делать в свободное время, только сидеть и говорить. Атмосфера в Москве, казалось, стимулировала горячие споры, так что американцы, живущие здесь долгое время, много практиковались.

Соответственно, доводы излагались обеими сторонами очень убедительно. Если бы я не придерживался собственных идей, я бы затруднялся, на чью сторону склониться. Вот группа американцев, живущих непосредственно в российской столице; большинство — не один год. Все они честные люди, совершенно свободно говорящие правду, как они ее понимают. Многие из них лично знали обвиняемых на этих процессах, большинство посещало судебные заседания. Конечно, у них должна быть полная информация.

Но их мнения разделились, как я уже сказал. И они очень решительно отстаивали мнения, которых придерживались. Те, кто называл все дело фальсификацией, были не менее искренни и эмоциональны, чем те, кто верил в существование заговора. Я сказал себе: «Если здешняя группа не может прийти к согласию, что происходит, — как могут посторонние люди, никогда не бывавшие в России, надеяться докопаться до правды?»

Мои собственные взгляды основывались главным образом на личном опыте. Я рассказывал, как столкнулся с крупномасштабным саботажем на медно-свинцовых рудниках и плавильных заводах на Урале и в Казахстане, и как атмосфера в медно-свинцовом тресте с самого начала работы там, в 1931 году, показалась мне тревожной и подозрительной. Я был настолько недоволен, когда работал на этот трест, что хотел уволиться и уехать из России в 1932 году, и согласился остаться только после обещания Серебровского не отправлять меня больше туда, на Урал.

Уже после моего отъезда из России, в марте 1938 года, состоялся третий процесс заговорщиков. Свидетельства на нем во многом подтвердили мои предыдущие впечатления, что в России в 1931 году или раньше был составлен крупнейший анти-сталинский заговор, охватывающий некоторых много значащих в стране мужчин и женщин — управляющих-коммунистов, находящихся на наиболее ответственных постах в промышленности и политике, которые при желании легко могли нанести катастрофический вред любой отрасли промышленности.

До сих пор ничего подобного российской политической системе не существовало. Политики-коммунисты получили контроль надо всем в этой обширной стране, как никакая другая группа политиков никогда раньше. Их правительство либо прямо владеет, либо жестко контролирует любое предприятие какого бы то ни было типа в России — землю, сооружения, фермы, фабрики, магазины, рудники, леса, пароходы, банки, железные дороги, телефон и телеграф, радиостанции, газеты, издательства — все. Ничто не остается независимым от правительства.

Чтобы держать все в своих руках, коммунистический главный штаб назначает членов собственной партии на ключевые посты. Технические эксперты всегда должны были подчиняться приказам коммунистов. Добившись железного захвата всего и вся в стране, коммунисты приняли меры, чтобы удержать его навсегда, запретив организацию других политических партий и даже выражение любых других политических взглядов. Были созданы крупные полицейские силы, чтобы подавлять фактических или потенциальных политических оппонентов.

Это самый ловкий прием, какой можно придумать, чтобы одна группа постоянно удерживалась у власти. Однако обнаружилась загвоздка: коммунистические лидеры не могли договориться между собой. Эти суровые революционеры много раз рисковали своей жизнью в дореволюционной России ради своих идей. Они же теперь находились на ключевых постах в коммунистическом правительстве. Но невозможно для всех думать совершенно одинаково, и когда бывали разногласия, волевые люди не могли отказаться от своих идей просто оттого, что против них проголосовало большинство партии.

Споры внутри партии стали настолько серьезными, что угрожали разрушить всю систему. Если не модифицировать систему, что-то надо было делать, чтобы восстановить дисциплину внутри Коммунистической партии. Так что Иосиф Сталин, азиат с азиатскими представлениями о поддержании дисциплины, и в то же время один из хитрейших политических манипуляторов, захватил партийный аппарат и начал внедрять дисциплину путем подавления, ссылок и заключения в тюрьму лидеров оппозиционных коммунистических группировок.

Начиная с 1927 года, или около того, была установлена новая политика. Ранее политическая оппозиция была запрещена вне Коммунистической партии. С этого времени политическая оппозиция была запрещена также и внутри партии. Партия голосовала по всем спорным вопросам, и если 51 процент членов голосовал за какое-то решение, другие 49 процентов не могли больше выдвигать свои мнения или выражать критические взгляды.

Некоторые решительные революционеры внутри партии не смогли приспособиться к такой системе. Их особенно раздражало, что Сталин оказался куда более умелым политическим манипулятором, чем они сами, и всегда мог получить большинство в партии по любому проекту, который поддерживал.

Начиная с 1929 года, Сталин стал вводить целый комплекс новых мер и проектов. Это был период пятилеток, второй коммунистической революции, различных изменений и подвижек в советской системе и коммунистической теории и практике. Используя разработанную и созданную им политическую машину, Сталин направлял все изменения так, что они целиком и полностью соответствовали его собственным идеям, а другие старые революционеры, если не соглашались со Сталиным, оставались на обочине.

Человеческая природа везде одинакова, и такое положение, естественно, создало много влиятельных врагов Сталину, особенно среди ветеранов-революционеров, которые были готовы умереть за свои идеи в прошлом, готовы и сейчас. Они пытались развернуть подпольную политическую агитацию, как делали при царе. Но политическая система, созданная с их помощью, оказалась куда более мощной и утонченной, чем свергнутая с их помощью. Сталин и руководители его политической полиции знали все приемы подпольной агитации.

Если я правильно понимаю, большой заговор, который чуть не обрушил советскую систему за последние годы, и еще не раскрыт полностью, стал естественным следствием неестественного политического принципа, запрещающего волевым людям выражать свое мнение открыто и свободно. Такая система не может не порождать подпольных конспираторов.

Сталин и его единомышленники, очевидно, этого не предвидели. После поражения политических противников внутри Коммунистической партии в период 1927-30 годов, их сослали на несколько месяцев или лет, а затем вернули и предоставили им ответственные должности в политике и промышленности. Они, похоже, считали, что ветераны-революционеры теперь возьмутся за дело серьезно и будут преданно следовать курсом, проложенным для них Сталиным и его подпевалами, которых он поставил на высокие посты, поскольку те с ним всегда соглашались.

Мои собственные испытания в медно-свинцовом тресте показывают хороший пример того, как Сталин обращался с побежденными соперниками среди старых революционеров, с вытекающими отсюда последствиями. Когда я начал работать на трест в 1931 году, человек, отвечающий за его работу и другие, связанные с ним, промышленные предприятия, был Юрий Пятаков, ветеран-революционер, споривший со Сталиным о некоторых коммунистических проектах, который был сослан на время в ссылку, возвращен, публично извинился за прежние действия, был «прощен» и направлен на эту ответственную должность.

Во всей советской индустрии были десятки человек на ключевых постах, которые прошли через подобное. И все же считалось, будто они не затаят обиду, будут в дальнейшем во всем соглашаться со Сталиным и работать с энергией и энтузиазмом на увеличение его престижа внутри и вне страны. Среди их прочих обязанностей, как ожидалось, будет чуть ли не каждый день чтение речей, восхваляющих Сталина до небес.

Что ж, на мой взгляд, невероятно, как любой человек сталинского уровня мог подумать, что подобные подчиненные будут лояльно поддерживать его и его идеи, особенно зная по прошлому опыту, как упорно они придерживались собственных идей, и какие жертвы были готовы принести. Но эти прошлые враги, несомненно, получили большую ответственность, и могли нанести огромный вред советской промышленности при желании.

Свидетельства на процессе 1938 года во многом объяснили, почему Сталин был застигнут врасплох. Он во многом полагался, как должен был любой человек в его положении, на главу политической полиции. Этот человек, Ягода, пользовался благосклонностью Сталина, его боялись и ненавидели больше всех в стране. Он располагал властью арестовать и посадить в тюрьму любого советского гражданина на неопределенный срок без суда, или послать его в концентрационный лагерь или ссылку, даже не объявляя, что тот был арестован.

И все же после ареста в 1937 году он показал на процессе в 1938 году, что состоял в заговоре против Сталина в течение нескольких лет, что он и его сотрудники постепенно готовили государственный переворот, с целью заменить Сталина группой тех самых прежних соперников, кого Сталин вернул и назначил на ответственные посты, даже если у них осталось куда меньше престижа и власти, чем до расхождений со Сталиным.

Если его показания правдивы — а не вижу причин, почему нет — глава полицейских сил, то есть узлового инструмента власти для диктатора вроде Сталина, был на стороне сталинских врагов, и только поджидал удобного случая, чтобы захватить правительство. На той же стороне было так много влиятельных коммунистов, что легко было прикрыть промышленный саботаж и все что угодно.

Я никогда не следил за тонкостями политических идей и маневров в России, только если не мог этого избегнуть; но мне пришлось изучать, что происходило в советской промышленности, чтобы нормально выполнять собственную работу. И я полностью убежден, что Сталин и его единомышленники долгое время подбирались к открытию, что обиженные революционеры-коммунисты и есть самые злостные их враги. Конечно, не мое дело было предостерегать своих коммунистических нанимателей против их товарищей по партии, но несколько русских могут подтвердить, что я им сообщал о своих подозрениях еще в 1932 году, проработав несколько месяцев на уральских медных рудниках.

За последние два-три года советское правительство расстреляло больше народу за промышленный саботаж, чем когда-либо любое другое правительство, насколько мне удалось узнать. Значительная часть расстрелянных были коммунисты, ранее не соглашавшиеся со Сталиным и теперь возвращенные назад с предоставлением менее значительных, но ответственных должностей в индустрии. Некоторые американцы с трудом верят, что коммунисты могут пытаться наносить вред промышленности в стране, где у руля стоят другие коммунисты. Но любой, кто коммунистов знает, поймет, что они будут сражаться друг с другом еще яростнее, чем с так называемыми капиталистами, когда расходятся в каких-то своих казуистических идеях.

Саботаж — известное коммунистическое оружие в любой стране. Промышленный саботаж в Соединенных Штатах обычно удается проследить к коммунистам или людям, которые думают как они. Вряд ли стоит удивляться, что некоторые коммунисты прибегли к тому же оружию в России, стоило им решить, что существующий режим не соответствует их индивидуальным понятиям.

Вряд ли нужно изучать романы Достоевского или глубоко забираться в российскую историю, чтобы найти сложные объяснения, что же случилось в Советской России с 1936 года, как предпочитают люди с более изощренным умом, чем у меня. Мой опыт подтверждает официальное объяснение, которое, если его избавить от высокопарного и нелепого многословия, сводится к простому допущению, что «бывшие» среди коммунистов намеревались свергнуть «нынешних», для чего прибегли к подпольному заговору и промышленному саботажу, потому что советская система подавила все законные средства ведения политической борьбы.

Эта коммунистическая междоусобица развилась в такое крупное дело, что оказались втянутыми многие беспартийные, которым пришлось выбирать между сторонами. Те, кто мог избежать принятия решения, отошли в сторону; они не желали оказаться между двух огней, независимо от того, кто победит. Всякие недовольные мелкие сошки были готовы поддержать любое подпольное оппозиционное движение, просто потому, что существующее положение их не удовлетворяло. Я видел, что заговор сделал с некоторыми рудниками, и легко могу поверить, что он проявился так же разрушительно и в других отраслях советской промышленности, как писали газеты.

Ну, а теперь, когда заговор обнаружен, и тысячи участников или подозреваемых устранены, проявятся ли в ближайшем будущем значительные улучшения в советской промышленности? На этот вопрос я отвечу: улучшения, вероятнее всего, будут медленными. Яростная охота на заговорщиков продолжается уже с 1936 года, и подорвала моральное состояние во всех организациях, не только промышленных. Политическая полиция, забрасывая сети, захватила честных мужчин и женщин наряду с заговорщиками, и отбила охоту проявлять любую инициативу, по крайней мере, на ближайшее время.

Глядя на советскую индустриальную систему глазами инженера, как и всегда, я полагаю, что коммунисты втянули себя и русский народ в заколдованный круг. В их системе требуется, чтобы ключевые посты в промышленности занимали коммунисты-политики, которые могут принадлежать только к одной действующей политической партии.

Но коммунисты, поскольку оппозиция запрещена и внутри, и вне партии, стали просто подпевалами, соглашаясь со Сталиным и его помощниками во всем. Молодые члены партии видят, что происходит с несогласными, и подстраиваются соответствующим образом.

В современной индустрии требуется немало инициативы и оригинальности для нормального развития. Советская система, с безропотными политиками на ключевых постах и запуганными специалистами, подчиняющимися их приказам, не поощряет важнейшие требования для продвижения. Пока советская система остается в нынешнем состоянии, вероятно, будут вскрывать один заговор за другим и препятствовать инициативе и энтузиазму, столь необходимым для прогресса.

Я вернулся в Москву в июле 1937 года, после приведения в порядок полуразрушенного свинцово-цинкового рудника в южном Казахстане. Страна была перевернута вверх дном во время коммунистического заговора; люди, с которыми я был знаком годами, пропадали направо и налево, в тюрьмы или ссылки. Никто, казалось, не представлял, кто из коммунистических лидеров за или против Сталина.

Русские поддались истерике, в чем их нельзя винить. Политическая полиция наносила удары во всех направлениях, приходя поздно ночью практически в каждый жилой дом Москвы, вытаскивая подозреваемых в тюрьму. То же положение существовало и в провинциальных городах, даже в колхозах. Каждый день газеты сообщали о новых сенсационных арестах.

Одни следствием арестов и истории была волна шпиономании. Газеты ежедневно публиковали сообщения о работе в России иностранных шпионов, которых обвиняли в заговоре с оппозиционными коммунистами против Сталина и его единомышленников. Так много говорят об иностранном шпионаже, что русские боятся общаться с любыми иностранцами. Наши собственные многолетние знакомые боялись нас навещать.

За долгий период работы в России я наблюдал несколько волн похожей шпиономании, но таких сильных — никогда. Каждый иностранец, даже если он был известен как симпатизирующий коммунистам, стал подозрительным субъектом. Сотни иностранных жителей Москвы и других городов, приехавших в Россию потому, что их привлекала сама система, получили предписание покинуть страну в течение нескольких дней. Иностранцам, женившимся на русских, нельзя было их забирать с собой.

Небольшое сообщество, которому разрешили остаться в Москве, состояло главным образом из дипломатов и корреспондентов газет, и жило, как в карантине, не столько из-за полиции, сколько из-за страха. Несколько газетчиков рассказывали мне, что арестовали их учителей русского. В одном случае, русская женщина, навещавшая американского корреспондента, чтобы читать иностранные журналы (запрещенные в России), попала в концентрационный лагерь. Американцы были изолированы в такой же степени, как немцы или японцы, поскольку дело тут было не в национальной неприязни.

В такой атмосфере, понятно, иностранному инженеру невозможно было нормально работать. Это был только вопрос времени — когда какой-нибудь недоумок вскочит на партийном собрании и обвинит меня в шпионаже, как было и с другими известными лично мне иностранными инженерами.

Должен признать, что мне не хотелось покидать Россию в таком положении. Сейчас русским нужны иностранные инженеры больше, чем когда-либо, на мой взгляд, потому что страх разрушил то чувство инициативы, которое постепенно развивалось у их собственных работников за годы моего пребывания в России. Нормальное развитие советской индустрии откладывается на неопределенное время, если не ошибаюсь, потому, что иностранных советников и специалистов выдворили слишком рано.

Один пример из моего опыта покажет, что я имею в виду. На медных рудниках в Калате, на севере Уральских гор, мне рассказали, как группа американских инженеров и металлургов смогла за несколько месяцев повысить производительность печей с сорока пяти тонн на квадратный метр в день до семидесяти восьми тонн. После того, как американцев отослали домой, предумышленный саботаж почти разрушил рудник и плавильный завод одновременно, но ответственные лица были пойманы и осуждены.

Не было причин, по которым нельзя было достичь и постоянно поддерживать прежний уровень выработки. Но советские инженеры, отвечающие за плавильные печи, никогда и близко не подошли к нашему рекорду в семьдесят восемь тонн. Собственно, советские промышленные издания рассыпались в похвалах, когда печи Калаты достигли производительности на уровне пятидесяти тонн в 1936 году.

Почему? Думается, американцы, зная, что их не расстреляют и не арестуют, если что-то пойдет не по плану, были готовы пойти на небольшой риск, необходимый, чтобы поднять производительность печей, в то время как советские инженеры, понимая, что ошибка, вероятное всего, поведет за собой обвинение во вредительстве и даже может стоить им жизни, естественно, избегают любого риска и боятся хоть слегка нагрузить оборудование. Я уверен, что положение в Калате типично для советской промышленности, и останется таким, пока власти не избавятся от своего заблуждения, будто можно повысить производительность, держа руководство в состоянии постоянного страха.

Легко указывать на чужие ошибки, особенно после того, как планы были опробованы и провалились. Оглядываясь назад на мой долгий опыт работы в советской горнодобывающей промышленности, я могу перечислить немало пробелов в их системе. Но я уже говорил, что людей считаю важнее систем. И одна из главнейших бед Советской России, как мне представляется, — то, что политические манипуляторы и реформаторы, у которых нет или почти нет опыта индустриального управления, получили самые ответственные посты в создании советской промышленности, начиная с 1929 года.

Задача в любом случае была колоссальная. Сомневаюсь, что и самые способные инженеры и управляющие могли бы пройти через этот период без серьезных ошибок или недосмотров. Коммунистический главный штаб пытался сделать тысячу вещей в одно и то же время, не подготовив даже десятой части необходимого персонала, и управляющих, и квалифицированных рабочих. При таких обстоятельствах можно считать чудом, что у них вообще что-то получилось. И не получилось бы ничего, если бы не долготерпение советских людей, готовых выдержать любое неудобство и даже нехватку еды в течение долгого времени.

Пройдя такой значительный путь, советские люди должны были представлять себе будущее сравнительно спокойным. Уровень подготовки в промышленности гораздо выше, чем был десять лет назад, и заложены довольно прочные основы для почти всех крупных отраслей промышленности. У России есть возможность стать экономически независимой, больше, чем у других стран, за исключением Соединенных Штатов. Природные богатства у нее есть.

Молодые люди, с настоящей подготовкой инженеров или специалистов, постепенно заменяют революционеров, занимавших ключевые позиции в промышленности в течение многих лет, и совершивших много глупых ошибок, даже когда не занимались предумышленным саботажем. Эти юноши и девушки должны достичь большего, чем их предшественники, если советские власти смогут отказаться от политических шпионов и обеспечить руководству в индустрии некоторую самостоятельность. Я еще не решил для себя, сможет ли эта система вообще существовать без политических шпионов.

Когда подошло время покидать Россию, было мучительно уезжать, понимая, что больше не вернусь. Конечно, меня удерживала не большевистская система; к тому времени стало очевидно даже для фанатиков, что большевизм проникнут с верха до низа серьезными недостатками. И даже не люди, хотя я со многими подружился. Что привлекало меня в России — громадные открытые пространства русского востока, Сибири и Казахстана, а еще Забайкалья. У русских там нечто более важное, чем любая политическая система.

Русские, насколько я понимаю, единственный народ в мире, у которого еще остались громадные неисследованные территории, почти целый континент. В Сибири и окружающих регионах обширные пространства, богатые и с точки зрения сельскохозяйственных, и индустриальных возможностей, с неисчислимыми богатствами в полезных ископаемых, лесах, пушных зверях, рыбе, великих реках для орошения и гидроэлектростанций. Все эти регионы почти так же пусты, как американский Запад несколько поколений назад, и предоставляют те же возможности для будущего молодого поколения России.

Теперешние правители России охраняют этот громадный заповедник для собственного народа. Они не собираются открывать его безземельным и безработным беднякам Европы, как сделало правительство Соединенных Штатов в девятнадцатом веке со своими девственными западными землями. Советское правительство так высоко подняло барьер, что пробиться может очень малое число иммигрантов из Европы или Азии, даже при желании. Москва создала большую армию и большие пограничные войска для охраны своих пустых земель ради будущих поколений.

Плодородные земли и богатые минералами горы русского востока обещают больше для будущего русского народа, чем любые новейшие политические, социальные и экономические идеи. Идеи приходят и уходят; от многих отказались за время моей работы здесь. Во многих отношениях, большевистская система уже не та, что была в 1928 году, когда я впервые прибыл в Россию. Нет причин считать, что еще через десять лет она останется такой же, как сейчас.

Но московским правителям удалось удержать нетронутыми огромные пространства в азиатской России. Они возвратили каждую квадратную милю территории, что была оставлена им царями. Они вытеснили японцев из восточной Сибири в 1922 году и вернули себе власть во всех независимых маленьких азиатских государствах, созданных после революции. Большевики подавили все мятежи в азиатских частях страны так же резко и жестоко, как до них цари.

По моему скромному мнению, будущее России лежит в ее азиатской части. Люди и их правители это понимают и разворачиваются на восток, поворачиваясь спиной к Европе, как сделали в прошлом веке мы, американцы. Именно потому, что моя работа в России привела меня в азиатские регионы и дала мне возможность помочь в их развитии, я и занимался ею от всего сердца и пытался отплатить русским, чем мог.

Я возвращался через русско-польскую границу теплым августовским утром 1937 года, после утомительного двадцатичетырехчасового путешествия из Москвы по однообразным равнинам европейской России. В России обычай — носить награды постоянно, и у меня на лацкане был мой орден Трудового красного знамени, врученный в 1935 году. Я собирался снять его перед тем, как въехать в Польшу, но один из пассажиров, американец, попал в какие-то затруднения с советской таможней, и я так захлопотался, переводя ему, что забыл про свое заметное украшение.

Когда мы пересекали границу, польские сотрудники иммиграционной службы проходили по вагону. Один из них уставился на меня, и я вспомнил недружелюбие польского пограничника, когда мы с семьей оказались здесь впервые, по дороге в Россию, почти десять лет назад.

Чиновник продолжал глазеть, и я вдруг вспомнил, что на мне до сих пор советский орден. Поляк прошипел мне в ухо: «Снимите эту штуку!»

Я автоматически повиновался, а тем временем думал: «Вот и конец моему русскому приключению». То было время суровых трудностей и испытаний, которые иногда казались непреодолимыми. Но мы прошли через них, и вот я здесь, возвращаюсь в родную страну.

Когда поезд катил по плоской польской равнине, я сказал себе: «В следующем месяце надо поохотиться на уток в юго-восточной Аляске».

После того, как я собрал материал для книги и уже опять работал на Аляске, я получил известие от американских друзей в Москве, что А. П. Серебровский, основатель советского треста «Главзолото» и мой уважаемый начальник в течение всего периода работы в России, арестован.

Серебровский просто исчез, как сотни других известных мужчин и женщин в России за последние три года. Через несколько недель в официальной газете его объявили «врагом народа» — расплывчатое выражение, обычно используемое для всех, кто не нравится политической полиции.

Новость, естественно, поразила меня как громом. Я испытывал к нему искреннее восхищение за его многочисленные выдающиеся качества. Без его постоянного ободрения моих попыток помочь в развитии советской золотодобывающей промышленности я бы никогда не остался в России так надолго.

Читатели могут спросить: «С какой стати арестовали такого человека, как Серебровский?» Но я знаю, что он не единственный выдающийся человек, пропавший во время многочисленных чисток в России с 1936 года. Британский корреспондент в Москве недавно составил список по официальным источникам, куда входило более пятисот директоров трестов, фабрик и больших промышленных предприятий, разделивших судьбу Серебровского за 1937-38 годы. Американские друзья в Москве сообщили мне, что человек, сменивший Серебровского на посту директора треста «Главзолото» сам был арестован, не пробыв в должности и нескольких недель.

Лично я совершенно убежден, что Серебровский не был виновен ни в каком промышленном саботаже. Больше девяти лет я работал слишком близко к нему, чтобы в этом сомневаться. Этот человек всю душу вложил в создание треста, именно ему принадлежит львиная доля заслуг при формировании, наверное, самой эффективной индустриальной организации, из всех, что были созданы при советском режиме.

Я не скрывал в книге уверенности, что некоторые управляющие-коммунисты в промышленности были виновны в саботаже, судя по моим личным наблюдениям над происходящим на предприятиях под их контролем. Но я еще больше уверен, что Серебровский к таким мерам не прибегнул бы. Он инженер, и как настоящий инженер, питает ненависть к тем, кто портит машины или природные ресурсы.

Если это так, чему верить? Доказывает ли арест Серебровского, что все, или большинство, арестов в России совершенно необоснованны, и что Иосиф Сталин быстро расстреливает или другим способом избавляется от лучших людей, боясь возможных соперников?

Сомневаюсь, что это правильный ответ. Хотя я и уверен, что Серебровский промышленным саботажем не занимался никогда, о его политической деятельности я ничего не знаю. Он был старый революционер, не раз рисковавший своей жизнью за идею до революции, и, полагаю, мог сделать то же самое опять, если не был согласен с проводимой политикой.

Любому, кто знакомится с российской обстановкой, к этому времени должно быть очевидно, что политическая система, которую они там разработали, имеет свойство производить заговорщиков. Волевой, искренний человек, с твердыми убеждениями о том, что правильно, а что нет, — главный потерпевший при системе, которая запрещает ему выражать свое мнение или бороться за него, после того, как большинство правящей политической партии проголосовало против какого-нибудь из его убеждений.

Не знаю, были ли у Серебровского критические мысли о сталинском режиме; мне он никогда ничего критического не говорил. Но подхалимом он точно не был. Если ему что-то из происходящего не нравилось, не сомневаюсь, что он бы все сказал открыто и честно, даже с риском для себя. А нынешняя советская система не благоприятствует людям такого типа.

С моей точки зрения, как инженера, самое ужасное в исчезновении Серебровского и других таких, как он, — то, что Россия, как и любая страна, не может себе позволить терять таких людей. Если большинство людей в чем-то между собой и согласны, наверное, только в том, что хорошие мозги явно не в излишке. И для Советской России это справедливо не меньше. В мире полно посредственностей и «поддакивателей», но никогда не хватало людей калибра Серебровского.

Я близко его знал с 1927 по 1937 год. Все это время, как мне известно, он выполнял работу десятка обычных управляющих. Его невероятная энергия была особенно заметна, и особенно полезна в России, где средний инженер или управляющий мало отличается энергией. Он соединял энергию и преданность работе с еще одним качеством, еще более редким — талантом лидера.

Однажды я сопровождал Серебровского в кратком посещении группы рудников, где условия жизни и труда были чрезвычайно неблагоприятны, а управляющие вместе с рабочими попросту совершенно обескуражены. Он попросил управляющего рудника собрать людей и произнес перед ними речь. Лучшую речь, какую я когда-либо слышал. Он говорил экспромтом, безо всяких записей, и все-таки по действенности речь была не хуже, чем если бы он к ней месяц готовился. Он еще не закончил, как люди воодушевились до такой степени, что отправились в шахту и добились производительности выше всех прежних рекордов.

Я так и не смог точно узнать, что случилось с Серебровским. При нынешних советских условиях федеральная полиция может ликвидировать человека, не сказав даже его семье, расстрелян ли он или сослан в ссылку, отправлен в концентрационный лагерь или в тюрьму. Обвиняемые, при таких условиях, могут содержаться в тюрьме годами без предъявления определенного обвинения. В России нет закона о неприкосновенности личности.

Но если Серебровский жив, я уверен, что независимо от того, где он и что делает, он беспокоится сегодня о состоянии треста «Главзолото», которому отдал такую большую часть своей жизни. Даже я, уже ничем не связанный с Советской Россией и не питающий к ней особого интереса, ощущаю беспокойство о громадной организации, в которую тоже вложил частицу себя.

Серебровский — несгибаемый русский революционер, за плечами которого по меньшей мере тридцать лет напряженной и часто мучительной борьбы. Я просто американский горный инженер. Но мы вместе с ним прошли через воодушевляющее переживание, мы помогли создать огромное предприятие там, где раньше не было никакого. По этой причине я и уверен, что трест «Главзолото» занимает мысли Серебровского в тюрьме или ссылке, как частенько и мои, в своей более благополучной стране и обстоятельствах.