Скрытые смыслы правовых позиций СКЭС: тренды и групповые «выгодоприобретатели»

Намедни появился-таки интересный судакт по делу, которое я заприметил еще, когда по нему вынесли передаточное (здесь заприметил)

Там классная сентенция, что финансирование еще не означает займа.

Она тем более классная, что, если суд исходил из квалификации купли-продажи будущей вещи, то переданные суммы, очевидно, были авансом. А если так, то это ст. 823 ГК.

Но суд не стал специально разбирать все это: он просто скакнул от продажи будущей вещи к своей сентенции.

Вопрос: если переданы средства для финансирования чего-либо и в той или иной форме (хоть натуральной) предполагается их возврат — что это, если не заём?

обычно предлагаю свои версии — тут не предлагаю, мне нечего предложить

СКЭС почему-то (несмотря на хороший состав судей) ограничился отрицанием и ничего не предложил взамен. Может, оно и не надо для преследовавшей им цели (действительно, достаточно бвло сказать, что не заем, чтоб не было залогового статуса), но это как-то странно с тз такой не особо формализованной у нас ценности, как достаточная мотивированность акта госвласти, тем более судакта

PS Может, Президиум уже пересмотрит все это безобразие, созданное образоваческим  пленумом 54м 11го года?..

PPS на самом деле, один вариант все же есть, но я не хотел его помещать в анализ позиции судей, потому что… это аудиторское понимание аванса и иже с ним. Дело в том, что аудиторы, бухгалтеры, а с ними во многом и налоговики не видят займа там, где получивший деньги обязан вернуть не деньги, а, скажем, передать товар. Для них заем — это не пользование деньгами после их передачи, а возврат денег по условиям договора. Пусть так, но с нашим циаилистическим пониманием и ст. 823 ГК никак не вяжется.

На этом ресурсе коллеги довольно часто анализируют текущие Определения Экономической Коллегии ВС, выявляя правовые позиции и новые подходы.

Это, безусловно, полезно, но, полагаю, еще интереснее было бы понять, чьим групповым интересам эти  подходы отвечают и какие процессы в предпринимательской сфере могут вызвать.  

Это где-то из сферы теорий заговоров, конечно, но крайне любопытно.

Дело в том, что Экономическая Коллегия ВС, на мой взгляд, выполняет некие квази-регуляторные функции, выявляя и устраняя системные ошибки нижестоящих судов, которые  способны оказать негативное влияние на предпринимательскую отрасль, бюджетную сферу, финансы и т.д.

В подтверждение этого сошлюсь на  формирующийся на глазах «прокредиторский» уклон в банкротной практике, суть которого сводится к неизбежности субсидиарной ответственности недобросовестных контролирующих лиц, гарантированности возврата выведенных активов, недопустимости проведения контролируемых процедур. Все это укладывается в государственную политику создания прозрачной и конкурентной экономике.

В этой связи, было бы любопытно поискать скрытые смыслы в Определениях СКЭС и понять, как видятся высшему звену нашей судебной системы принципы разрешения споров и установления балансов в предпринимательской сфере (в ситуации банкротства ее субъектов).

Завершение процедуры банкротства — не обнуляет долги (Определение ВС от 23.06.2021 года №308-ЭС21-3561)

Определение о завершении банкротства – это финишная линия, за которой судьи  могут вычеркнуть дело из своего списка; бенефициары должника – вздохнуть свободно; кредиторы — махнуть рукой  и смириться со списанием долга.

Верховный Суд уже неоднократно указывал, что эта идиллия – ложная. После завершения процедуры у конкурсных кредиторов есть право добиваться удовлетворения своих требований иными способами, к числу которых (в частности) относятся: привлечение к субсидиарной ответственности; взыскание убытков с арбитражного управляющего; обращение взыскания на имущество должника, находящееся у третьих лиц и т.д.

 В Определении от 23.06.2021 года №308-ЭС21-3561 указано, что для реализации таких «постбанкротных» механизмов, кредитор (уполномоченный орган) должны иметь статус лица, участвующего в деле о банкротстве. В связи с чем, суд не может завершать процедуру до рассмотрения вопроса о включении требований всех кредиторов в реестр, даже, если управляющий осуществил все процедурные действия и не выявил имущества должника.

При таком подходе кредитор (чаще всего  ФНС), не ограничиваясь рамками и хронологией процедуры банкротства, может добиваться погашения долга в порядке, предусмотренном   «спящей» нормой — пунктом 11 статьи 142 ЗоБ: требовать погашения долга от лиц, которые неправомерно завладели имуществом должника (приобрели его по ничтожным сделкам и/или, получили в результате оптимизационных мероприятий).  Кстати такие прецеденты уже есть (например, Постановление АС МО от 11.06.2022 года по делу №А40-63587/2022).

Пожалуй, мы наблюдаем за нарождающимся трендом – расширением возможностей  взыскания долгов в постбанкротный период с лиц, которые несут ответственность за должника или за надлежащее ведение процедуры  (КДЛ, приобретатели имущества должника, управляющие, страховые компании, СРО).

Очевидным выгодоприобретателем от этого подхода является ФНС, которая не всегда успевает включиться в реестр и/или провести в процедуре весь комплекс мероприятий, направленных на реституцию имущества должника и/или взыскание долга с третьих лиц.    

Обращение взыскания на предмет залога может носить «нетрадиционные» формы (Определение ВС от 23.06.2021 года №305-ЭС21-3961)

Порядок обращения взыскания на предмет залога в процедурах банкротства (и вне их) хорошо описан в законе и прокомментирован практикой.  Однако некоторые участники залоговых сделок  часто прибегают к нетрадиционным механизмам передачи залогового имущества. Обычно такие варианты реализуют Банки.

Как раз такая схема и стала предметом разбирательства по спору, который рассмотрела СКЭС (Определение от 23.06.2021года №305-ЭС21-3961).

Банк (кредитор-залогодержатель) и должник (залогодатель) в преддверии банкротства должника решили своеобразно «расшить» кредитное обязательство: должник внес заложенное имущество в уставной капитал дочернего общества, доли которого, в конечном итоге, были переданы банковской структуре. Банк, со своей стороны, уступил права требования по кредиту аффилированному с должником лицу.  

Нижестоящие суды (апелляционный и кассационный) увидели в этой схеме причинение убытков кредиторам и признали цепочку сделок недействительной. Экономическая коллегия отменила эти акты и указала, что речь идет о сложной схеме обращения взыскания на предмет залога. Проанализировав все этапы передачи актива, Коллегия решила, что кредиторам не было причинено ущерба, поскольку имущество в конечном итоге оказалось под контролем залогового кредитора, который в любом случае имел на него право, а кредитные обязательства должника отошли его аффилированным лицам. То есть, был произведен пусть сложный, но паритетный обмен.    

Подход Коллегии в этом деле сводится к выявлению действительно смысла совокупности хозяйственных операций и допущению того, что взыскание на предмет залога может быть обращено и иными способами – с помощью сложных (и малопрозрачных) схем. Это допустимо, посчитали судьи, если не нарушает прав  кредиторов должника.  

На мой взгляд, такая позиция  направлена на защиту интересов кредитного сектора — сохранению любых сделок, связанных с погашением кредитов. Ничего нового в лояльном отношении к интересам банков нет: государство крайне заинтересовано в их финансовой устойчивости, в этой связи и ЗоБ к ним благосклонен (подача заявления без просуживания, сложный порядок оспаривания операций по погашению кредита и т.д.).   

В этом деле обращает на себя внимание, что заявителями по спору выступили тоже банки (Сбер, Траст), что несколько удивительно – ведь они не могли не понимать, что речь идет о традиционной схеме, вариации которой, полагаю, они и сами используют (странный пример «профессиональной солидарности»).

Еще один аспект – Экономическая Коллегия в этом споре все же обнаружила основание для признания сделки недействительной. Она выявила предпочтение, которое получил Банк, в связи с реализацией сложной схемы передачи предмета залога. На это СКЭС и обратила внимание нижестоящих судов, сразу оговорившись, что предпочтение не может касаться 95% от суммы долга, которые в любом случае отойдут в пользу залогового кредитора. Здесь любопытно то, что СКЭС детально расписала алгоритм действий нижестоящим судам, опасаясь, видимо, что они снова не справятся. Последним остается просто оформить все это своими актами.  

Должник считается отсутствующим в том случае, если он не ведет предпринимательскую деятельность и не имеет имущества (Определение от 25.06.2021 года №303-ЭС21-5541)

 В распоряжении налогового органа есть два варианта действий в случае, когда он сталкивается с недоимщиком, фактически прекратившим свою деятельность: исключить из реестра или инициировать процедуру банкротства.

Исключение из реестра используется тогда, когда ИФНС не планирует искать возможности погашения фискального долга недоимщика за счет третьих лиц.  А вот процедура банкротства означает наличие планов на оспаривание сделок и взыскание задолженности с контролирующих должника лиц. Кроме того, включение требований налогового орган в реестр, дает ему право на использование банкротных и постбанкротных процедур, направленных на погашение долга (включая, предусмотренную пунктом 11 статьи 142 ЗоБ).

В Определении от 25.06.2021 года №303-ЭС21-5541, ВС значительно упростил введение процедуры банкротства отсутствующего должника, указав,  что возможность найти генерального директора должника (то есть тот факт, что он не скрылся)  не исключает введение упрощенной процедуры, поскольку главным (общим) критерием здесь является прекращение хозяйственной деятельности и отсутствие источников финансирования процедуры (статья 230 ЗоБ).

Полагаю, что перенос акцентов при введении процедуры банкротства отсутствующего должника с директора (возможности связаться с ним) на объективный факт прекращения деятельности должника, открывает возможности введения такой процедуры в отношении значительного количества «брошенных» должников с применением широкого арсенала конкурсных и постконкурсных методов погашения требований кредиторов.

Позиция, очевидно, ориентирована на фискальные органы, которые через технические компании и однодневки все чаще выходят на фактических бенефициаров (например, Постановление АС МО от 14.04.2021 года по делу №А40-117552/2022).   

Процессуальные действия должника могут оспариваться как сделки в ущерб интересам кредиторов (Определение ВС от 24.06.2021 года №305-ЭС21-1766)

           Недобросовестные действия должника (его аффилированных лиц) накануне банкротства давно являются общим местом. Чаще всего такие «оптимизационные» мероприятия имеют вид сделок, направленных на вывод ликвидного имущества.

Однако бывают случаи, когда недобросовестное сокращение имущественной массы должника достигается иными – более изощренными – способами, в частности за счет процессуальных действий в исковом производстве.

Один такой случай был рассмотрен Экономической Коллегией (Определение от 24.06.2021 года №305-ЭС21-1766). Здесь «оптимизационное» сокращение имущества должника  достигнуто за счет отказа от иска к контрагенту, что привело к значительному уменьшению ликвидной дебиторской задолженности.  Отказ был принят судом. Производство прекращено.  Попытки кредитора должника оспорить соответствующий судебный акт – результата не принесли.

 Экономическая Коллегия отменила судебные акты по делу и указала на то, что отказ от иска может быть оспорен по конкурсным основаниям (статье 61.2 ЗоБ), как действие, направленное на причинение ущерба кредиторам и такое оспаривание должно осуществлять в форме обжалования судебного акта, которым отказ от иска был утвержден.

То есть: конкурсное оспаривание сделки путем экстраординарного обжалования судебного акта – оригинально, но верно и справедливо!

Позиция СКЭС носит «прокредиторский» характер и направлена на борьбу с «нетрадиционными» способами вывода активов в предбанкротный период.  

Сделка с предпочтением не причиняет ущерба кредиторам (Определение ВС от 23.06.2021 года №305-ЭС19-17221)

Сделки, которые могут быть оспорены в процедуре банкротства, делятся на два основных типа: (а) сделки, причиняющие ущерб кредиторам и (б) сделки с предпочтением. Такое разделение основано на том, что первый вид сделок уменьшает конкурсную массу и лишает сообщество кредиторов возможности на соразмерное удовлетворение, второй вид – нарушает интересы лишь отдельных кредиторов, предоставляя  необоснованный приоритет другим кредиторам.

            Очевидно, что первый вид сделок считается более вредоносным, в связи с чем, глубина оспаривания здесь более  значительная (1-3 года), нежели в случае сделок с предпочтением (1-6 месяцев).

В Определении от 23.06.2021 года №305-ЭС19-17221 Экономическая Коллегия рассмотрела случай, когда управляющий попытался приравнять сделку с предпочтением к сделке, причиняющий ущерб кредиторам (и использовал соответствующую глубину оспаривания). Коллегия посчитала такую подмену неправомерной и отказала в иске.

При том, что ВС формирует достаточно много эффективных подходов к оспариванию убыточных сделок, он ограничивает применение этих позиций к сделкам с предпочтением, которые не являются вредоносными для всего сообщества кредиторов (поскольку не сокращают конкурсную массу в пользу третьих лиц).

В этом случае  прослеживается тренд на упорядочивание оспаривания сделок по банкротным основаниям с усложнением обжалования сделок с предпочтением (сохранение стабильности оборота). Позиция будет очень полезна для Банков, кредитные сделки с которыми обычно оспаривают по мотиву предпочтения.

В целом, практика ВС продвигает интересы кредиторов (это и есть основной выгодоприобретатель) и направлена на наиболее полное удовлетворение их требований. Правда, здесь возможны отступления, когда речь идет о стратегических интересах третьих, которые нуждаются в приоритетной защите (в нашем случае — Банки). Среди кредиторов приоритет у налогового органа, под который формируются позиции, позволяющие в процедуре банкротства и постбанкротный период получить удовлетворение бюджетных требований за счет третьих лиц.  

Ранее мы уже анализировали подход СКЭС о том, что при наличии одного (право)нарушения возможно привлечь к административной ответственности по двум и более смежным статьям (в том числе по выбору юрисдикционного органа). Его ошибочность пытались проиллюстрировать на примере подготовленного проекта постановления Президиума –

https://rasshifrui.ru/blog/2022/05/07/a_skes_protiv_pochemu_tak_slozhno_dokazat_chto_za_odno_pravonarushenie_nelzya_odnovremenno_i_srazu_p.

Теперь, рассмотрев еще два дела, СКЭС окончательно запутала.

Так, по делу № А63-2370/2022 она придерживается «традиционного» для подхода и утверждает, что нарушение тех.регламента в области безопасности дорожного движения влечет ответственность и по ст. 12.34 (несоблюдение требований по обеспечению безопасности дорожного движения при строительстве, реконструкции, ремонте и содержании дорог, железнодорожных переездов или других дорожных сооружений), и по ст. 14.43, где такие правила также могут содержаться. В обоснование впервые, кстати, ссылается на п. 22 Обзора судебной практики «О некоторых вопросах, возникающих при рассмотрении арбитражными судами дел об административных правонарушениях, предусмотренных главой 14 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях», утвержденного Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 06.12.2022, –

https://vsrf.ru/documents/thematics/26138/.

Текст определения СКЭС здесь –

http://kad.arbitr.ru/PdfDocument/884d8255-3271-4b89-bb5c-ed5a533a4279/8d578268-1c7f-44b0-93de-d1baab3a36ae/A63-2370-2022_20220614_Opredelenie.pdf.

Однако в рамках дела № А40-110192/2022, кассационная жалоба по которому рассматривалась ВС РФ в тот же день, что и вышеприведенный кейс, с практически аналогичными доводами административного органа о том, что «нарушение тех.регламента к производству масла сливочного можно квалифицировать и по ч. 1 ст. 10.8 (нарушение ветеринарно-санитарных правил перевозки, перегона или убоя животных либо правил заготовки, переработки, хранения или реализации продуктов животноводства), и по ст. 14.43», приведена другая мотивировка: про две статьи одновременно ничего не сказано, вывод о том, что нужно привлечь по ст. 14.43 (ч. 1) обоснован вменением обществу нарушений ветеринарно-санитарных правил, но содержащихся в тех.регламенте, проверка которого и проводилась (это, кстати, не аргумент – процедуры проверок и привлечения к ответственности абсолютно разные). Следовательно, верной является квалификация по ч. 1 ст. 14.43 КоАП РФ.

Текст определения СКЭС здесь –

http://kad.arbitr.ru/PdfDocument/9480da58-48a8-4b5e-ab7f-70ba40e3d8bc/3d9ed2d5-c21b-4469-a0bc-68af9816505d/A40-110192-2022_20220614_Opredelenie.pdf.

Более того, СКЭС ссылается на свою аналогичную практику –

http://kad.arbitr.ru/PdfDocument/f03d11f9-42ef-4b25-9e7a-003841676529/419fbc1a-435d-4fb5-9d7a-a800e210eb5d/A33-24793-2022_20221222_Opredelenie.pdf.

Вместе с тем подход, избранный по данному делу, все же также кардинально отличается от ранее выработанных позиций о том, что квалифицировать нужно не по форме, а по содержанию –

https://rasshifrui.ru/blog/2022/03/05/paradoksy_skes_kogda_gp_naznachili_dve_otvetstvennosti_za_odno_narushenie.

Таким образом, на данный момент сейчас на уровне ВС РФ сложились три разные подхода:

1) традиционный о том, что в аналогичных ситуациях нужно квалифицировать по одной статье (части статьи), причем выбор производится по содержанию, а не форме. Его поддерживает, кстати, даже не СКЭС, а СКАД –

http://vsrf.ru/stor_pdf.php?id=1632486;

2) «традиционный» для СКЭС о том, что квалифицировать можно по двум смежным статьям (части статьи) одновременно;

3) какой-то новый о том, что квалифицировать по одной статье (части статьи), но выбор производить по форме, а не содержанию.

Жесть, конечно. Создает впечатление.